Александр Балашов
Александр Аркадьевич Лабас
(1900 — 1983)
Человек, который хотел сотворить мир
Александр Лабас принадлежит поколению ровесников ХХ века. Это особенное поколение русских художников, вступивших в большое искусство в 1920-х годах и прошедших школу мастерства в условиях невиданных исторических потрясений. В потоке событий столетия, навсегда изменивших содержание и морфологию современной культуры, русское искусство первой трети ХХ века стало совершенно уникальным явлением, одним из самых ярких и значительных намерений эпохи, а начало 1920-х – моментом, когда линия всей европейской культуры как пути самопознания человека нового времени достигла такого предела, за которым мысль о творчестве стала связанной с осознанием невозможности в будущем подчиняться слепой силе истории, быть ей чужим; в этой точке человечество оказалось перед выбором дальнейшего пути и, заглянув в бездну, должно было ответить на вопросы, к какому будущему оно устремляется, каким станет человек и мир завтрашнего дня Сумеет ли человек, отягощённый опытом катастрофического самоубийства в мировой войне, взять на себя ответственность за строительство нового мира? Осознаёт ли он, что будущее он держит сейчас в своих руках?
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983)
Играет на пианино. 1921. Бумага, акварель. 17 х 12
Играет на пианино. 1921. Бумага, акварель. 17 х 12
Русское искусство 1920-х прозвучало как заявление поколения ровесников века о готовности взяться за решение задач, которые ставила перед ними история и которые никогда прежде не стояли перед культурой и человеком, ведь никогда прежде культура с её аксиологией идеального не воспринималась так буквально как инструмент и материал создания нового мира.
Рождённое Серебряным веком и находящееся в диалоге со всей многовековой мировой культурой, это искусство нашло выражение в многоголосии, полифонии, одновременном звучании очень разных художественных языков и текстов, в которых отзывался живой опыт гражданственности и эскапизма, конструктивности и декадентства, экспериментаторства и эстетизма.
Это была точка бифуркации в мировой истории, момент, когда очень многие художники, поэты, композиторы, деятели театра и кино верили, что искусству предстоит стать новой формой социального творчества и более того, совсем ещё незнакомой человеку и неисследованной формой социального бытия; это был момент предчувствия, что культура может стать тем, что спасёт человека, даст ему знание о его предназначении, и в конечном счёте, сделает его счастливым, наполнит жизнь смыслом созидания. Это был момент рождения культуры завтрашнего дня. Она подводила итоги нескольким десятилетиям поисков и как будто только открыла, что у неё за спиной огромная и красивая история, и впереди – такое же удивительное и большое будущее. Время заговорило множеством языков, это было искусство созвучности, симфонии, искусство ярких личностей, но не искусство социального индивидуализма, как будто одновременный взрыв тысяч звёзд навсегда изменил конфигурацию Вселенной, которую мы называем «культурное наследие человечества». И в этом сонме языков, которыми говорила эпоха, отчётливо звучал и продолжает звучать язык живописи Александра Лабаса.
Рождённое Серебряным веком и находящееся в диалоге со всей многовековой мировой культурой, это искусство нашло выражение в многоголосии, полифонии, одновременном звучании очень разных художественных языков и текстов, в которых отзывался живой опыт гражданственности и эскапизма, конструктивности и декадентства, экспериментаторства и эстетизма.
Это была точка бифуркации в мировой истории, момент, когда очень многие художники, поэты, композиторы, деятели театра и кино верили, что искусству предстоит стать новой формой социального творчества и более того, совсем ещё незнакомой человеку и неисследованной формой социального бытия; это был момент предчувствия, что культура может стать тем, что спасёт человека, даст ему знание о его предназначении, и в конечном счёте, сделает его счастливым, наполнит жизнь смыслом созидания. Это был момент рождения культуры завтрашнего дня. Она подводила итоги нескольким десятилетиям поисков и как будто только открыла, что у неё за спиной огромная и красивая история, и впереди – такое же удивительное и большое будущее. Время заговорило множеством языков, это было искусство созвучности, симфонии, искусство ярких личностей, но не искусство социального индивидуализма, как будто одновременный взрыв тысяч звёзд навсегда изменил конфигурацию Вселенной, которую мы называем «культурное наследие человечества». И в этом сонме языков, которыми говорила эпоха, отчётливо звучал и продолжает звучать язык живописи Александра Лабаса.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 - 1983) Трамвай на городской площади. 1927 Бумага, акварель. 32 х 47,8
Его лучшие произведения наполнены тихим и неярким светом, который похож на свет раннего утра, когда человек открывает окно и встречает мир так, как будто совершает великое открытие, как будто всё, что он видит, он видит в первый раз, и мир родился только сегодня; живопись говорит о наступлении нового дня, нового этапа в истории, о том, что человек открывает новые пространства так, как будто им руководит стремление положить конец власти хаоса, темноты, разрушения и смерти. Человек как творец мира и культура сотворения мира – вот основная тема произведений Лабаса 1920-х и начала 1930-х годов. Художник чувствует, что история начинается сначала, он возвращается к этой изначальности и из её чистоты и света он снова творит прекрасный новый мир. И верит в него.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983) Из серии Сочи. Пейзаж, 1924
Бумага, акварель, тушь, перо. 22,6 х 18,2
Бумага, акварель, тушь, перо. 22,6 х 18,2
То, как художник видит своё настоящее, каким изображает его и каким содержанием наполняет, казалось бы, субъективную картину времени, запечатлевается в действительности, становится сознанием поколения его современников и системой образов и смыслов той реальности, которую его эпоха принимает как свою идентичность и сообщает завтрашнему дню. Лабас бесконечно предан красоте Земли, он чувствует её природу и это чувство удивительно тонко, как будто он слышит дыхание пространства, тончайшие движения и саму уходящую в прошлое неподвижность планеты, моря, деревьев и неба над ними. Эту хрупкость мира Лабас наблюдает и размышляет о ней ещё в сочинских работах 1924 года: лунный свет вылит в огромную чашу ночи, моря и гор; мир вбирает в себя этот свет, засыпает в нём, проваливается куда-то вниз, как в сон, и сам
становится похожим на сон, светящимся, необыкновенным… Может быть, мир становится самим собой, а, может быть, сам себе снится, но сон этот недолог, очень скоро всё в нём придёт в движение: уже через два года в живописи Лабаса пространство наполнится мерцающей прозрачностью млечного потока галактики, порвутся на атомы старые формы и модели
мироздания, художник наскоро набрасывает и сшивает пласты реальности, ставшие видимыми и пронизывающими человека в едином и всеобщем космическом порыве. В этом пространстве человек не привязан к одному определённому ему месту, и это не банальное перемещение из пункта А в пункт Б. Он свободен от судьбы в смысле неизбежного возвращения в
небытие, в безвременье, в темноту и уже начал восхождение наверх и в свет, к новому себе, новой социальности и новой онтологии. От формальных экспериментов – к восприятию другого настоящего, от теоретических построений – к новой оптике.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983) Снится сон, 1920-е. Бумага, акварель 23 х 34,5
Это оптика пространства движения, ставшего формой Вселенной. Это искусство разумного и красивого мира, о котором мечтает художник, когда открывает, собирает и преображает его, выявляя и подчёркивая изменяющие его элементы. Искусство утверждает в обществе представление об идеальном, действительность всё больше становится искусством, и мир уже совсем не тот, каким был прежде. В нём материализуется новая реальность, новая социальная действительность, новая грамматика художественного языка или языка культуры и новые условия коммуникации. Искусство становится инструментом познания и в этом смысле создания нового космоса, частью которого является Земля. Художник чувствует, как земля связана с небом, потому что человеческая мысль – это восхождение, стремление вверх, полёт, открытие и исследование других миров, даже в свете городских окон он видит отражение звёзд [1], и этот большой, залитый светом современный город становится местом притяжения и раскрытия нового космоса. Небо Лабаса – это небо, в которое смотрит Циолковский и о движении в котором размышляет Эйнштейн. Живопись Лабаса – это искусство эпохи Циолковского и Эйнштейна.
Когда весной 1921 года в РСФСР была открыта первая почтово-пассажирская авиалиния Москва-Харьков, Александр Лабас купил билет и уже ранней осенью отправился в полёт, чтобы пережить это ощущение и увидеть землю глазами пролетающего над ней человека, почувствовать, как изменяется восприятие мира и пространства. Он мечтал подняться в воздух, этот опыт был нужен и важен ему. Но полёт стал настоящим приключением, о котором художник вспоминал потом всю жизнь. Вылетев из Москвы, двенадцатиместный «Доронье» сначала совершил вынужденную посадку посреди болота в Курской области. Пилот, бортмеханик и трое пассажиров с помощью местных жителей вытащили машину на сухое поле, самолёт снова взлетел и снова потерпел аварию, но теперь уже упал в воду, экипаж и пассажиры едва успели выбраться из тонущего самолёта. До Харькова художник добирался поездом, но обратно опять летел на самолёте. Переживание, связанное с этим событием, Лабас сохранил в своём маленьком шедевре 1928 года, который называется «В авиационной катастрофе» и находится теперь в собрании ГМИИ имени А.С.Пушкина в Москве.
Когда весной 1921 года в РСФСР была открыта первая почтово-пассажирская авиалиния Москва-Харьков, Александр Лабас купил билет и уже ранней осенью отправился в полёт, чтобы пережить это ощущение и увидеть землю глазами пролетающего над ней человека, почувствовать, как изменяется восприятие мира и пространства. Он мечтал подняться в воздух, этот опыт был нужен и важен ему. Но полёт стал настоящим приключением, о котором художник вспоминал потом всю жизнь. Вылетев из Москвы, двенадцатиместный «Доронье» сначала совершил вынужденную посадку посреди болота в Курской области. Пилот, бортмеханик и трое пассажиров с помощью местных жителей вытащили машину на сухое поле, самолёт снова взлетел и снова потерпел аварию, но теперь уже упал в воду, экипаж и пассажиры едва успели выбраться из тонущего самолёта. До Харькова художник добирался поездом, но обратно опять летел на самолёте. Переживание, связанное с этим событием, Лабас сохранил в своём маленьком шедевре 1928 года, который называется «В авиационной катастрофе» и находится теперь в собрании ГМИИ имени А.С.Пушкина в Москве.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983) Из цикла На манёврах. Танк, 1931. Бумага, акварель 40,4 х 32,1
Лабас умел расслышать и понять язык, которым необычайно ясно, собранно, и как будто вдруг зазвучало время. Он вступил в диалог с эпохой и заговорил о своей повседневности как о наступлении новой эры человечества. Двадцатый век заключает в себе кризис гуманизма, катастрофу человечности, но художник находит смелость утверждать в человеке
лучшее, веру в его разум и творческие силы. Он ищет такую форму художественного языка и такие выразительные средства, которые помогут человеку увидеть своё будущее в проекте гуманистической философии жизни и обрести настоящего себя в ХХ столетии.
Живопись становится для Лабаса не только инструментом исследования пространства, но и способом понимания опыта новой человечности, опыта, рождающегося на границе между наукой и искусством, между интеллектуальным намерением и интуицией. В те годы, когда многие художники видят перспективы развития творчества исключительно вне пределов поля живописи, Лабас возвращается именно к ней и в живописи открывает язык 1920-х, укоренённый в самых глубинах памяти культуры и воплощающий непрерывность связей между разными эпохами, народами и цивилизациями, между прошлым и наступающим будущим временем. Внимательное и бережное отношение к живописи как языку культуры свидетельствует о глубоком внутреннем чувстве сопричастности большой истории, вместившей в себя колоссальное количество фактов и событий, об осознании ответственности перед будущими поколениями за то, что сохраняется и как закладывается фундамент завтрашнего дня. Так находит выражение огромный гуманистический потенциал его искусства. В универсуме Лабаса человек нового времени перестаёт быть жертвой истории. Тем более художник. Он всегда остаётся её творцом, тем, кто задаёт вектор её развития. Финал ХХ века опровергнет эту мысль, но от этого её гуманистическая ценность только станет выше.
Живопись становится для Лабаса не только инструментом исследования пространства, но и способом понимания опыта новой человечности, опыта, рождающегося на границе между наукой и искусством, между интеллектуальным намерением и интуицией. В те годы, когда многие художники видят перспективы развития творчества исключительно вне пределов поля живописи, Лабас возвращается именно к ней и в живописи открывает язык 1920-х, укоренённый в самых глубинах памяти культуры и воплощающий непрерывность связей между разными эпохами, народами и цивилизациями, между прошлым и наступающим будущим временем. Внимательное и бережное отношение к живописи как языку культуры свидетельствует о глубоком внутреннем чувстве сопричастности большой истории, вместившей в себя колоссальное количество фактов и событий, об осознании ответственности перед будущими поколениями за то, что сохраняется и как закладывается фундамент завтрашнего дня. Так находит выражение огромный гуманистический потенциал его искусства. В универсуме Лабаса человек нового времени перестаёт быть жертвой истории. Тем более художник. Он всегда остаётся её творцом, тем, кто задаёт вектор её развития. Финал ХХ века опровергнет эту мысль, но от этого её гуманистическая ценность только станет выше.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 - 1983) Под арку на штурм, 1932. Бумага, акварель 31,3 х 45
Поколение ровесников века вглядывается в прошлое, чтобы понять своё время и обнаружить в нём признаки великой исторической логики. Мощный порыв современности захватывает и принимает как свою историю всё культурное наследие, все художественные открытия прошлого и факты духовной жизни других эпох. Молодые художники 1920-х находятся в постоянном диалоге со своими учителями и учителями их учителей, чтобы собрать собственную идентичность и открыть следующую главу цивилизационного проекта, предполагающего последовательное восхождение человека, эволюцию системы ценностей, социальный прогресс и преобразование условий жизни на основе научных знаний. Понимание себя возможно только в потоке истории и принятии высокой ценности исторического опыта.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983) Полёт на Луну. Около 1935
Оргалит, масло. 49 х 38,5
Чем крупнее мастер, тем с большим уважением и внимательностью он относится ко всему, что сделано его предшественниками. Среди тех, кого часто вспоминает Лабас, – Кузнецов, Фаворский, Петров-Водкин… Особенно значимая для Лабаса личность – Татлин, выдающийся художник-конструктивист, поставивший перед искусством начала 1930-х задачу подарить каждому человеку крылья, и встающая за этим проектом фигура великого Леонардо, в своих туманностях представившего человека, сотканного из тех же частиц, из которых созданы земля, небо, звёзды и остальной космос. Живопись Лабаса – это взгляд художника, который чувствует, что сегодня, здесь и теперь рождается будущее, и одновременно – это ожидание, призыв нового человека и вера в него. Он приходит и создаёт мир, какого не было сих пор.
Именно с точки зрения гуманистического намерения этой живописи может быть понят поиск художником гармонии земной жизни, а равно и очевидная, откровенная её красота, ставшая важнейшим элементом картины мира, просыпающегося и встречающего неизвестность на пути познания действительности. Третье тысячелетие пугается и сторонится такой красоты, но Лабас верил в неё и полагался на неё. Будучи уже пожилым человеком, в конце 1960-х, он читает книгу Бориса Кузнецова об Эйнштейне и конспектирует главу, которая называется «Эйнштейн и Достоевский» и в которой особое внимание автор уделяет параллельности путей поиска красоты и поиска истины в проекте философии преобразования мира, а также красоте как критерию истины в неклассической науке ХХ века [2]. Поэтому в романах Достоевского он обнаруживает такой же мощный источник новой цивилизации, как и в исследованиях Эйнштейна, Циолковского и Вернадского.
Именно с точки зрения гуманистического намерения этой живописи может быть понят поиск художником гармонии земной жизни, а равно и очевидная, откровенная её красота, ставшая важнейшим элементом картины мира, просыпающегося и встречающего неизвестность на пути познания действительности. Третье тысячелетие пугается и сторонится такой красоты, но Лабас верил в неё и полагался на неё. Будучи уже пожилым человеком, в конце 1960-х, он читает книгу Бориса Кузнецова об Эйнштейне и конспектирует главу, которая называется «Эйнштейн и Достоевский» и в которой особое внимание автор уделяет параллельности путей поиска красоты и поиска истины в проекте философии преобразования мира, а также красоте как критерию истины в неклассической науке ХХ века [2]. Поэтому в романах Достоевского он обнаруживает такой же мощный источник новой цивилизации, как и в исследованиях Эйнштейна, Циолковского и Вернадского.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983) Из серии «Сочи». Лунный пейзаж, 1924
Красота – это безусловно этическая категория и одно из намерений эпохи. Как проявление нравственных усилий человека красота в произведениях искусства становится механикой самоанализа реальности и отражением её космического измерения, а стремление человека к красоте свидетельствует об интуитивном принятии им одушевлённости природы и космоса. Удивительная, светлая красота живописи Лабаса оборачивается историчностью, достоверностью и поразительной честностью, а такое сочетание красоты и правдивости на грани документальности сообщает ей качество поэтического прозрения, провидческого обращения к будущему с оттенками смелого научного прогноза, инженерной фантазии и архитектурного проектирования.
Особого обсуждения требует тема Лабас и Тёрнер. Некоторые работы Лабаса являются почти буквальными цитатами живописных фрагментов произведений великого английского художника. Например, работа «Поезд идёт» (1929) из собрания ГРМ не может не вызывать в памяти знаменитую картину «Дождь, пар и скорость» (1844) из Лондонской национальной галереи. Конечно, Лабас очень любил и ценил Тёрнера. И в то же время это два совершенно различных пространства, два противоположных взгляда: у Тёрнера мир узнаваемых форм тает в ослепительном солнце, в немыслимой яркости света, темнота оживает мрачными разорванными тенями, похожими на чудовищ из бездны, и человек, остающийся на земле, теряется, впадает в смятение, сам становится тенью в потоке галлюцинаций, живёт ожиданием того, что и его подхватит и расплавит в себе этот солнечный вихрь. Лабаса скорость и полёт над землёй наполняет радостным чувством гармонии, ощущением действительности, которую он обнимает и заключает в себе.
Особого обсуждения требует тема Лабас и Тёрнер. Некоторые работы Лабаса являются почти буквальными цитатами живописных фрагментов произведений великого английского художника. Например, работа «Поезд идёт» (1929) из собрания ГРМ не может не вызывать в памяти знаменитую картину «Дождь, пар и скорость» (1844) из Лондонской национальной галереи. Конечно, Лабас очень любил и ценил Тёрнера. И в то же время это два совершенно различных пространства, два противоположных взгляда: у Тёрнера мир узнаваемых форм тает в ослепительном солнце, в немыслимой яркости света, темнота оживает мрачными разорванными тенями, похожими на чудовищ из бездны, и человек, остающийся на земле, теряется, впадает в смятение, сам становится тенью в потоке галлюцинаций, живёт ожиданием того, что и его подхватит и расплавит в себе этот солнечный вихрь. Лабаса скорость и полёт над землёй наполняет радостным чувством гармонии, ощущением действительности, которую он обнимает и заключает в себе.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983) Городской дом. (Многолюдный дом), 1927. Бумага, акварель. 43,3 х 30,6
В его живописи расплавлено много графических элементов и принципов рисования. Само пространство изображения часто строится по законам графического листа и даже чертёжного проекта и подразумевает использование приёмов монтажа. Так проявляется имманентная связь с идеями, на которых в 1921 году создаётся группа художников-проекционистов «Метод», куда входят близкие Лабасу Никритин, Тышлер, Редько и другие молодые мастера, многие из которых вступят в 1925 году в «Общество станковистов» и будут участвовать в выставках вместе Дейнекой, Пименовым, Штеренбергом, Гончаровым… Членом этого самого значительного художественного объединения 1920-х годов будет и Лабас. Общая установка на соединение в станковом произведении графических и живописных приёмов становится выражением соединения проективного и визионерского, документального и умозрительного, сиюминутно-настоящего, преходящего и вечного. Поэтому другой
художественной формой и другой стороной художественного монтажа как приёма построения изображений, как правило, на светлом фоне оказывается фреска, стремление к созданию монументальных изображений и поиск интегрального образа мироздания.
На глазах у художника разворачиваются события, изменяющие вчерашние представления о мире, а скорость, с которой происходят перемены, растёт, как и глубина этих перемен. Мир середины двадцатых годов совсем не похож на тот, каким он был на рубеже столетий. Время как явление приковывает к себе внимание художника. Он видит мир, сосредоточенный на настоящем и взрастивший в себе устремление к будущему, а зёрна, проблески будущего, ставшие видимыми благодаря искусству, оборачиваются красивой и живой космической вечностью, мыслью о торжестве над смертью. Открытость навстречу этому космическому измерению реальности становится предметом и содержанием произведений Александра Лабаса.
На глазах у художника разворачиваются события, изменяющие вчерашние представления о мире, а скорость, с которой происходят перемены, растёт, как и глубина этих перемен. Мир середины двадцатых годов совсем не похож на тот, каким он был на рубеже столетий. Время как явление приковывает к себе внимание художника. Он видит мир, сосредоточенный на настоящем и взрастивший в себе устремление к будущему, а зёрна, проблески будущего, ставшие видимыми благодаря искусству, оборачиваются красивой и живой космической вечностью, мыслью о торжестве над смертью. Открытость навстречу этому космическому измерению реальности становится предметом и содержанием произведений Александра Лабаса.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 - 1983) Из серии Крым. Одесса - Батуми. Самолёт над морем, 1936. Бумага, акварель, белила. 23 х 33
Но само время как тема живописи, как категория действительности и условие рождения и существования того пространства, которое наблюдает и о котором рассказывает Лабас, собирая картину мира, всё ещё остаётся тайной, пока не дан ответ на вопрос: почему его произведения часто производят впечатление вырезанного кадра, остановленного мгновения, выхваченного из ленты хроники? Именно такое впечатление производят его выдающиеся работы «В кабине аэроплана» (1928), «Город на Западной Двине» (1928), «Едут» (1928), «Улица в Ленинграде» (1928) «Городская площадь» (1926)… Что значит эта пауза, прерванность или разрыв в потоке дней и событий, и как она становится искусством?
Лабас Александр Аркадьевич (1900 - 1983) Крым. 1935
Художник отвечает на этот вопрос, когда говорит о любви: «При близости и любви как бы замедляется время и даже, кажется, совсем останавливается, наступает самое счастливое мгновение в жизни, и подсознательно его жаждешь остановить. Слияние физического и душевного в одну неделимую гармонию – это самая высокая ступень чувств и ощущений, это поразительная ясность в неясности чувств, в тумане зарождения, это вершина и основа возвышенного творчества. Как радостны мгновения, счастливые, волнующие и беспечно свободные, всеохватывающие своим проникновением в тайны Вселенной. …Формы, линии, какая божественная музыка, если есть любовь, чистая, ясная, благородная. Как возвышает она человека, как высоко он поднимается.» [3]
Лабас говорит о земной любви, но в то же время его чувство рождает мысль, которая устремляется к широким обобщениям. Мгновение останавливается, и тогда художник «проникает в тайны Вселенной». Живопись Лабаса может быть понята как выражение любви или объяснение в любви к жизни, к бытию, к красоте мира и радости человечности, к стремлению человека к истине. И в этом проявляется то же поэтическое звучание, та же поэтическая составляющая живописи Лабаса. Это значит – художник стремится к созданию образов предельных состояний времени, предельно точных форм воплощения исторической действительности.
Лабас говорит о земной любви, но в то же время его чувство рождает мысль, которая устремляется к широким обобщениям. Мгновение останавливается, и тогда художник «проникает в тайны Вселенной». Живопись Лабаса может быть понята как выражение любви или объяснение в любви к жизни, к бытию, к красоте мира и радости человечности, к стремлению человека к истине. И в этом проявляется то же поэтическое звучание, та же поэтическая составляющая живописи Лабаса. Это значит – художник стремится к созданию образов предельных состояний времени, предельно точных форм воплощения исторической действительности.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 — 1983) Город. Дома. 1927 — 1928. Бумага, цв. карандаши. 31,2 х 37,3
Научные открытия, техническая революция и тектонические сдвиги в общественной жизни касаются фундаментальных принципов цивилизации и ставят их под вопрос, затрагивая основы самой модели человеческого существования на планете. Всё изменяется, но в первую очередь изменяется человек. Огромный пласт искусства эпохи после авангарда пронизан этой мыслью. Происходящие перемены не просто отражаются в языке культуры, искусству не достаточно впитывать и отражать их. В проекте нового времени искусство играет особенно значительную роль. Оно предъявляет предельные смыслы и формы человеческого бытия. Именно в искусстве появляется и пытается разглядеть и понять себя человек ХХ века.
В произведениях Лабаса так много машин – поезда, самолёты, дирижабли, аэросани, космические корабли, ракеты и межпланетные станции… Но мысль о технике у Лабаса является отражением мысли о человеке нового времени и подчинена человеку, потому что создавая новые технические средства и управляя ими, он управляет собой, создаёт свою социальную среду; он учится управлять пространством своего существования и собственной историей и пытается отделить её от разрушительного действия стихийных законов и смерти. Техника у Лабаса – это инструмент гуманистического проекта. Таким образом человек только расширяет свои полномочия в мире, изменяет и открывает самого себя и ставит вопрос о своей ответственности за будущее мира.
В произведениях Лабаса так много машин – поезда, самолёты, дирижабли, аэросани, космические корабли, ракеты и межпланетные станции… Но мысль о технике у Лабаса является отражением мысли о человеке нового времени и подчинена человеку, потому что создавая новые технические средства и управляя ими, он управляет собой, создаёт свою социальную среду; он учится управлять пространством своего существования и собственной историей и пытается отделить её от разрушительного действия стихийных законов и смерти. Техника у Лабаса – это инструмент гуманистического проекта. Таким образом человек только расширяет свои полномочия в мире, изменяет и открывает самого себя и ставит вопрос о своей ответственности за будущее мира.
Лабас Александр Аркадьевич (1900 - 1983) Из серии На Северном Кавказе. В кукурузе. 1929 Бумага, акварель. 42 х 34,8
В фокусе искусства Лабаса стоит человек, который не ставит перед собой задачи подчинить себе мир – в творчестве нового он чувствует гармонию и выражение своей природы. Он не готов принимать себя таким, каков он есть, он ищет себя и собирает себя из новых элементов и познаёт в себе неизвестность. Он остаётся для себя тайной. Он узнаёт то, чего не знал прежде и на фундаменте этих открытий становится на путь глубоких перемен.
Существует ли связь творчества Лабаса с футуризмом начала ХХ века на основе предмета изображения живописи? Кажущиеся параллели – тема полёта, движения, пространства, которое улавливает объектив киноаппарата, не подтверждаются реальным содержанием и намерением произведений. Полтора десятилетия в начале ХХ века – это целая эпоха: футуризм – искусство человека, теряющего себя в потоке автомобилей, полёте аэропланов, грохоте новой музыки, мелькании кадров кино и в конечном счёте – исчезнувшего в чёрном квадрате Малевича; у Лабаса человек испытывает огромное счастье преобразующего мир полёта, движения, открытия, он принимает решение о том, каким быть миру, он вырастает и поднимается в небо. Он верит, что если он в силах создавать такую совершенную технику, в его же власти будет создать такое же совершенное общество.
В этом огромная ценность и сущностное отличие Лабаса от многих современных ему художников и теоретиков нового искусства: он не декларирует цели и замыслы, не выдумывает и не изобретает новые формы, его картины — не проекты нового ради нового, не аттракционы и не иллюстрации в автобиографии. Художник видит, слышит, чувствует, переживает действительное, составляющее суть времени, и переводит на язык живописи. Она оптимистична, она впечатляюще музыкальна и эта музыкальность созвучна времени, как музыка Прокофьева, Шостаковича, Мосолова и Вайнберга. Её прозрачная чистота также является проявлением общей космической гармонии, поиском которой живёт человек. Так выражается её ритмическая структура, её конструктивность. Время, о котором говорит и думает художник, рождается не только из техники, но прежде всего из музыки, поэзии и живописи и становится сложной, едва уловимой, но уже состоявшейся человечностью.
Существует ли связь творчества Лабаса с футуризмом начала ХХ века на основе предмета изображения живописи? Кажущиеся параллели – тема полёта, движения, пространства, которое улавливает объектив киноаппарата, не подтверждаются реальным содержанием и намерением произведений. Полтора десятилетия в начале ХХ века – это целая эпоха: футуризм – искусство человека, теряющего себя в потоке автомобилей, полёте аэропланов, грохоте новой музыки, мелькании кадров кино и в конечном счёте – исчезнувшего в чёрном квадрате Малевича; у Лабаса человек испытывает огромное счастье преобразующего мир полёта, движения, открытия, он принимает решение о том, каким быть миру, он вырастает и поднимается в небо. Он верит, что если он в силах создавать такую совершенную технику, в его же власти будет создать такое же совершенное общество.
В этом огромная ценность и сущностное отличие Лабаса от многих современных ему художников и теоретиков нового искусства: он не декларирует цели и замыслы, не выдумывает и не изобретает новые формы, его картины — не проекты нового ради нового, не аттракционы и не иллюстрации в автобиографии. Художник видит, слышит, чувствует, переживает действительное, составляющее суть времени, и переводит на язык живописи. Она оптимистична, она впечатляюще музыкальна и эта музыкальность созвучна времени, как музыка Прокофьева, Шостаковича, Мосолова и Вайнберга. Её прозрачная чистота также является проявлением общей космической гармонии, поиском которой живёт человек. Так выражается её ритмическая структура, её конструктивность. Время, о котором говорит и думает художник, рождается не только из техники, но прежде всего из музыки, поэзии и живописи и становится сложной, едва уловимой, но уже состоявшейся человечностью.
Александр Аркадьевич Лабас (1900 — 1983) Из серии «Цветовые композиции». 1968
В этом невероятная современность Лабаса. Современность, но не созвучность новому веку. Искусство Лабаса не льстит и не сочувствует нашему времени, оно возвышается над ним вместе с огромным массивом искусства эпохи социальных перемен, бросает третьему тысячелетию вызов, и на его стороне пронзительный гуманизм и обезоруживающая честность.
В начале 1980-х, будучи уже совсем немолодым человеком, художник записал в своём дневнике: «В чём я уверен, так это в том, что с каждым десятилетием мои работы будут более и более понятны, ну а через 50 или 100 лет – вот тогда они зазвучат в полную силу, и все увидят в них наше время, которое, мне кажется, я удивительно чувствовал и умел разобраться в очень сложных явлениях нашего потрясающего ХХ века. Я рождён был удивительно точно во времени, мне этот век подходит как ни один другой». [4]
Время идёт, история возвращается и снова связывает настоящее с будущим. Современность открывает ХХ век и снова задумывается о нём, видя в нём отражение завтрашнего дня. Художник Александр Лабас приходит и зовёт нас вперёд, в будущее. Каким оно будет на этот раз?
[1]. Александр Лабас. Воспоминания. СПб. Palace editions. 2004, с. 42
[2]. Кузнецов Б.Г. Эйнштейн. Жизнь. Смерть. Бессмертие. М. Наука. 1979, с.с. 562-563
[3]. Александр Лабас. Воспоминания. СПб. Palace editions, 2004. с.с. 49-50
[4]. Там же, с. 123
В начале 1980-х, будучи уже совсем немолодым человеком, художник записал в своём дневнике: «В чём я уверен, так это в том, что с каждым десятилетием мои работы будут более и более понятны, ну а через 50 или 100 лет – вот тогда они зазвучат в полную силу, и все увидят в них наше время, которое, мне кажется, я удивительно чувствовал и умел разобраться в очень сложных явлениях нашего потрясающего ХХ века. Я рождён был удивительно точно во времени, мне этот век подходит как ни один другой». [4]
Время идёт, история возвращается и снова связывает настоящее с будущим. Современность открывает ХХ век и снова задумывается о нём, видя в нём отражение завтрашнего дня. Художник Александр Лабас приходит и зовёт нас вперёд, в будущее. Каким оно будет на этот раз?
[1]. Александр Лабас. Воспоминания. СПб. Palace editions. 2004, с. 42
[2]. Кузнецов Б.Г. Эйнштейн. Жизнь. Смерть. Бессмертие. М. Наука. 1979, с.с. 562-563
[3]. Александр Лабас. Воспоминания. СПб. Palace editions, 2004. с.с. 49-50
[4]. Там же, с. 123
Александр Балашов 11 октября 2024 года