Поздняя поэзия Николая Заболотского часто говорит историями, похожими на притчи; это свойство культуры, переживающей своё прошлое, осознающей свою связность с прошлым и неизбежность/необходимость разрыва с этими прошлыми состояниями; это старая культура осознания одной человеческой жизни как вместилища всей человеческой истории.

Так и вся культура шестидесятых часто говорит притчами; точнее, в русской культуре этого времени много этой интонации, она говорит языком притчи, как будто бы теперь люди стали мудрее, как будто бы получили такой опыт, который гарантирует – им вернуться в прежние свои состояния, они поняли свои ошибки, они осознали все зверства и несправедливости как свои собственные. Это и есть мудрость – не становиться судьями тем, кто судил, но поставить вне культуры само намерение стать судьями, потому что это и есть преемственность зла, а культура послевоенного и посттоталитарного времени обращается к восстановлению космической гармонии и божественного порядка, которые отзываются в человеческой справедливости. Было необходимо пресечь сам преемственность зла, и это понимали многие деятели искусства. Некоторые критики позднего Заболотского этого не чувствуют и называют его поэзию дидактичной. Мне кажется, просто в ней совершенно отсутствует цинизм, без которого не мыслит себя современная культура, и его ангелическая простота и доброта звучат как вызов цинической культуре.

От этих притч в семидесятых вырастает интерес к средневековой эстетике, но это будет разочарование и схоластика.