Складывается впечатление, что наши замечательные господа-градостроители в самом деле отнесли к разряду архитектурных излишеств здание СЭВ на Новом Арбате, точнее, комплекса зданий Секретариата Совета экономической взаимопомощи, построенного в 1969 году архитекторами М.В.Посохиным, А.А.Мндоянцем и В.А.Свирским. Высотный корпус не только является смысловой и формальной доминантой всего ансамбля бывшего проспекта Калинина и красивым элементом застройки набережной, но и замечательным памятником архитектуры и градостроительства 1960-х, одним из символов Москвы. Стоит ли говорить, что сама мысль разрушить комплекс — пример вопиющего невежества, варварства и скудоумия. Наверное, стоит.

Вариант рисунка находится в собрании Государственного научно-исследовательского музея архитектуры имени А.В.Щусева под названием  «Женщина с папиросой» (из серии «Капиталистический мир») 1925-1927.

Кажется, ясно, что дама держит в руке, правда, в левой руке, ручку или самопишущее перо, а не папиросу. Возможно, спорное название музейного рисунка появилось в результате того, что он выполнен карандашом на достаточно тёмной кальке, и разбросанные на полу листки, и характерная манера держать ручку или карандаш не так очевидны.

Если бы меня спросили, имя какой из русских поэтесс приходит на ум при первом взгляде на этот рисунок, я бы не задумываясь ответил: Зинаида Николаевна Гиппиус. Я прямо вижу здесь пародию на знаменитый портрет её работы Бакста 1906 года из собрания ГТГ.

Георгий Павлович Гольц (1893 — 1946) Писательница. 1925-1926

В 1938 году в Москве Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) сделала эти рисунки к книжке под названием Пёс Весёлый.

Текст такой:

Из Нью-Йорков и Парижей

Много знатных, жирных, рыжих,

С Лейкой, в котелке и пледе

Едут мистеры и леди

На машинах Интуриста

В переулок Тихий быстро,

Чтоб хоть раз на них всерьёз

Посмотрел Весёлый пёс.

В оригинале было написано «всюрьёз». Вот такая история.

Произведения Ростислава Барто 1941 года составляют отдельный цикл, который отличается особенным настроением и пластикой, обострённым чувством  трагического и тревожного времени, как будто сумрачность и просветление, мрак и свет снова вперемешку, как будто надвигается хаос и нужен свет и дыхание жизни, чтобы противостоять хаосу.

Небольшие работы, в основном, выполненные темперой и маслом на бумаге, реже на картоне и совсем редко на холсте, написанные летом и осенью 1941 года в Москве, выстраиваются в ряд, который становится своего рода дневником и исповедью художника. Весной в ММСИ состоится выставка к 80-летию Победы, и там будут показаны работы этого цикла из собрания Музея.

Это исключительно пейзажи. Художник обращается к природе как источнику жизни, началу здравого смысла, гармонии, мира и красоты. Это звучит, как молитва о жизни. Очевидно, что эти пейзажи — размышления о бытии и смерти, когда художник не может остаться безразличным, потому что сам стоит и ясно осознаёт границу между жизнью и смертью.

Иван Андреевич Малютин (1891 — 1932). «Головной труд». Рисунок для первого выпуска издания «Крокодил». 1922

В воскресенье 27 августа 1922 года вышел первый номер журнала «Крокодил», которому суждено было стать самым известным и массовым сатирическим печатным изданием в Советском Союзе. «Крокодил» вышел как приложение к «Рабочей газете», на первой полосе была изображена как бы разрывающая её красная крокодилья голова с открытой пастью и подпись «Неожиданное приложение». Среди рисунков, авторами которых являлись М. Черемных, Б.Ефимов, Д.Моор, этот рисунок Ивана Малютина с подписью «Головной труд». (На другой полосе издания, справа, в противоположность ему был изображён человек в пенсне, заполняющий бумаги за конторкой, с подписью «Ручной труд»).

Сегодня в мире, где работа футболиста стала одной из наиболее высокооплачиваемых, эта карикатура, которой уже  больше ста лет, приобретает откровенно саркастическое и очень горькое звучание. Кажется она нисколько не утратила актуальности и остаётся вполне современной.

Иван Андреевич Малютин (1891 — 1932).

«Головной труд». Рисунок для первого выпуска издания «Крокодил». 1922

«Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стёкла?…» — так вопрошал герой булгаковской повести, к которому так любит апеллировать наша творческая интеллигенция. Судя по этому рисунку Ивана Андреевича Малютина (1891 — 1932), да. И она в самом деле существовала, что бы ни говорил профессор Преображенский. И не просто старуха и ведьма, а настоящий Кощей (или всё-таки Кащей), властелин тьмы Саурон, сама смерть.

Рисунок был напечатан в Юбилейном Октябрьском выпуске журнала «Крокодил» n°11 от вторника, 7 ноября 1922 года.

Рисунок занимает почти целый разворот и озаглавлен «Наследство царя и буржуазии». Под рисунком небольшой текст, в нём среди прочего и такие слова:

«Нищая, оборванная, голодная, холодная досталась Россия в руки рабочих и крестьян.

Царь и баре, помещики, заводчики, фабриканты и чиновники тяжёлый подарок оставили Советам: старуху-Разруху. …

И вот прошло пять лет. Красным вихрем развеено кольцо врагов. Сморщилась, съёжилась старуха-Разруха, чует смерть свою».

За сто лет Москва очень изменилась. Но в Москве ничего не меняется. Как убедительно художник умеет передать московскую толчею, суету, скученность и столпотврение, как уверенно и точно передаёт ощущение, что попадая сюда, вовлекаешься в водоворот потоков людей, трамваев, автомобилей…

Иван Андреевич Малютин (1891 — 1932) Рисунок для журнала «Крокодил» n°35 1923 В поисках культуры. Крестьянин-экскурсант: «Ишь, язви их в корень! Вот тут и доберись до Калинина!»

В воскресенье 3 марта прошла моя первая экскурсия по выставке Лабаса в Новом Иерусалиме, и это была последняя встреча с большим числом графических работ, которыми были представлены в экспозиции ведущие музеи страны. Прошло три месяца, пролетела зима! Музейным листам пора в свои хранилища. Но их места заняли новые, и это повод посмотреть выставку ещё раз. Там есть несколько прекрасных работ, в том числе «Полёт на Луну» 1935 года из собрания Пушкинского музея, прекрасная работа из цикла «На Северном Кавказе» из Костромы и очень смешной поздний рисунок из поздней серии «Жители далёких планет» из собрания Московского музея современного искусства. А следующая экскурсия в воскресенье 23 марта. Буду рад встрече!

Александр Аркадьевич Лабас (1900 — 1983) Из серии «Цветовые композиции». 1968

Сегодня, 19 февраля исполнилось 125 лет со дня рождения художника.

Ключ к пониманию творчества Лабаса в его словах:

«… мне хотелось бы помечтать прожить весь ХХ век целиком, самый удивительный век, век потрясающих открытий в жизни, науке, технике, искусстве. И всё это было у меня на глазах. Всё было реальным переживанием и во многом с моим непосредственным участием.

В чём я уверен, так это в том, что с каждым десятилетием мои работы будут более и более понятны, ну а через 50 или 100 лет — вот тогда они зазвучат в полную силу, и все увидят в них наше время, которое, мне кажется, я удивительно чувствовал и умел разобраться в очень сложных явлениях нашего потрясающего ХХ века. Я рождён был удивительно точно во времени, мне этот век подходит как ни один другой».

Художник любит своё время, принадлежит ему и говорит из этого потока истории. Именно это придаёт его в общем-то лирическим картинам мощное звучание и монументальность…

Василий Васильевич Почиталов (1902 — 1973) Весенний день. 1932

Искусство, которое родилось в Советской России после Великой революции, в самом деле стало совершенно исключительным явлением в мировой культуре: впервые в истории очень многие художники, лучшие молодые художники, те, кто с наибольшей полнотой мог выразить дух, настроение и содержание времени, работали не ради заработка, не в ожидании денег, а ради достижения какой-то вчера ещё немыслимо высокой гуманистической цели, ради воплощения какого-то неясного и совершенно утопического замысла в поиске того, что будет иметь смысл в глазах людей, которым суждено жить завтра.

Целое поколение приходит в искусство не в ожидании известности или в поисках лёгкой жизни и лёгких денег, а ради воплощения мечты о свободном, творческом, преобразующем мир труде человека, мечты вековой и глубоко народной.

Лабас, Дейнека, Никритин…

Ни прежде, ни потом не было более бескорыстного и проникнутого безусловной верой в человека, сосредоточенного на нём, искусства.

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Зима в горах. Монотипия. 1960

Один из шедевров Р.Н.Барто как мастера монотипии. Две краски. Быстрые, уверенные движения, удары кисти и как чудо из видимостей, пятен и хаотичных форм рождается живой образ туманного, заснеженного, абсолютно реального пространства и ощущение мглы и сумеречного, болезненного свечения короткого зимнего дня.

Барто — выдающийся мастер. То, что в его наследии сохранилось много маленьких этюдов, которые часто повторяют одни и те же мотивы и постоянно появляются на аукционах за более чем скромные деньги, не обесценивает ни его таланта, ни его творчества. Я убеждён, что если бы состоялась выставка Р.Н.Барто, на которой оказалось бы возможным собрать 200 -250 важных, лучших его работ,  его ранние произведения 1920-х — 1930-х годов, показать монотипии 1940-х и поздние листы 1960-х,  это стало бы событием для очень многих людей, которые ждут умного, зрелого искусства и вслед за Мигдалом верят в то,  что «прекрасное часто оказывается истинным».

После телепремьеры в сети снова обсуждают экранизацию Мастера и Маргариты. Критика фильма, которую транслируют популярные издания, как будто специально подобрана таким образом, чтобы продемонстрировать, каким убогим и ограниченным существом надо быть, чтобы не оценить по достоинству творческий успех Локшина и компании. Мне захотелось вернуться к тому, какое впечатление произвёл на меня фильм год тому назад:

Мастер и Маргарита. Первые впечатления после просмотра. Конечно, не экранизация. Постмодернистский комментарий к биографии автора и истории романа, точнее, мифологии романа и мифологии творчества в Советском Союзе, какой её рисуют такие исследователи, как Кураев и Чудакова. Тёмное, злое, очень жёсткое и совершенно лишённое поэтики булгаковского текста высказывание. Визуальный ряд яркий, агрессивный, гипнотизирующий. Так может чувствовать мир молодое сознание, это может произвести на него сильное впечатление. Москва архитектурных проектов 1930-х с построенным Дворцом Советов, но всё ещё строящаяся, раскопанный котлован, больная и холодная фантазия строителей, убивших живую душу города; она же — выражение культуры, убивающей душу человека. Эта атмосфера вызывает в памяти «Метрополис», «Бразилию», «1984», гигантское и мёртвое пространство, в котором могут жить только лишённые сердца и совести люди. Другие здесь долго не живут. Фантасмагория или антиутопия, в которой одинокий Мастер, он же Булгаков, единственный, кто обладает талантом в обществе лжецов, лицемеров и откровенных людоедов, погибает от советской системы, предельное выражение которой — судебная психиатрия. Пытки, отречения, доносы, снова пытки… Гипертрофированно антисоветское высказывание и обычное для этой самодовольной паразитарной культуры присвоение значительно более сложного, интересного и красивого текста в качестве свидетельства своей состоятельности.

А теперь не о фильме. Знаете, мне кажется, я могу сказать, в чём ключ к тайне этой книги, то есть, почему этот текст многим кажется таким важным и почему он так своевольно ведёт себя, заставляя перечитывать книгу, следовать маршрутами её героев, шаг за шагом прослеживать исторические параллели и временные петли, узнавать в литературных героях реальных людей и видеть, как каждый новый пласт текста отсылает к новым и новым знаниям и историческим фактам, изучать, исследовать, находить новые и новые связи… Конечно, этот роман очень глубоко погружён в фундаментальнейшие тексты европейской культуры и живёт ими. Он растёт из них, но кроме того, из очень глубокого личного проживания исторического времени. Я не хочу сейчас касаться характеристики личности Михаила Афанасьевича Булгакова, но писатель он очень талантливый. Так вот роман в последние годы он писал и правил уже перед лицом вечности и разговаривал он уже со своей или открывающейся перед ним вечностью. Это очень и очень важно, зачем пишется такой текст: в романе один известный персонаж ставит вопрос «Что есть истина?» Так вот мне кажется, что вся работа над текстом последних лет жизни писателя — это погружение с уровня скольжения по поверхности событий в событийную глубину, в бездну, где сплетается многомерная ткань истории и метаистории. Это попытка в каких-то местах текста коснуться самой чудесной механики реальности, самой истинности, о которой так уклончиво даёт ответ арестант в рваном голубом хитоне. Это та глубина и та правда, которую чувствуют и могут высказать поэты, музыканты, художники; касание вечности на уровне поэтики, художественной интуиции как способа познания, когда уже нет мысли об интригах и гонорарах, успехе и квартирном вопросе.

Сегодня, 21 января исполняется 120 лет со дня рождения Бориса Алексеевича Смирнова-Русецкого (1905 — 1993). Пройденный им путь связывает художественную культуру Серебряного века с последней яркой вспышкой гуманистического проекта человечества — научной, философской и творческой мыслью космической эры и зовёт нас далее, в осмысленное и красивое будущее, в осмысленный и красивый космос.

Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий (1905 — 1993) Звёздное небо. 1935

9 апреля в Литературном музее им. В.И.Даля откроется выставка работ Михаила Ксенофонтовича Соколова.

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 — 1947) Композиция. 1919

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Дорога к морю. 1960-е

В.Д.Бубнова об учёбе в Академии:

«Вспоминая теперь большой и довольно постоянный круг своих академических товарищей, с которыми пришлось встречаться и работать в продолжение пяти-шести лет, я прихожу к выводу, что их можно было бы разделить на две группы: одна группа — несчастливых, недовольных собой и академической школой, тихих, незаметных, беззаветно любящих живопись; другая группа, более многочисленная, — счастливых, довольных собой и школой, шумно, как хозяева, заполнявших наши помещения; они тоже любили живопись, но как-то иначе. В обеих группах были способные и талантливые, но с рождения одарённые глубокой внутренней культурой души, так сказать, одухотворённые были только в первой группе — несчастливых и недовольных. Здесь было много неимущих, тогда как во второй группе — больше обеспеченных».

Среди фотографий, сделанных в прошедшем году, мне кажется какой-то особенной эта. Может быть, не самой удачной и не самой интересной, но особенной: эти маленькие капли облаков висят под небом, как инопланетные корабли пришельцев (помните странные корабли богладитов — соплеменников Бориса «животного» в третьей части MIB?), или как дирижабли на акварелях Лабаса, а его выставку мы как раз придумывали в те дни. Странные это были облака. Мне нравятся странные вещи — странные люди,  совпадения, стихи, странные картины. И живём мы в странные времена. И мне это тоже нравится. Это очень важные времена. От того, как мы поведём себя, будет зависеть то, каким будет завтра всех нас, завтра всей планеты, целого мира.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Цветок и чаша. 1955

В этой маленькой работе 1955 года есть многозначительность и, может быть, даже символичность, которая совершенно не свойственна работам Семёнова-Амурского. Предметы на его картинах изощрённо-сложны и красивы, но они — только рассказ о том, что есть или были другие культуры, искавшие и по-своему видившие красоту, о том, что сквозь время и пространство эти творения человеческих рук приходят в нашу повседневную жизнь, однако в них так редко можно уловить какую-то пафосность или хотя бы намёк на аллегоричность. А этот кубок и отломанная веточка цветущего дерева как раз таковы. Предметы становятся символами и я не могу сказать, что это добавляет что-то по-настоящему значимое открытому и непосредственному искусству Семёнова-Амурского. Избыточный драматизм этой композиции компенсирует удивительное по выразительности цветовое решение, заставляющее вспомнить о том, что Семёнов-Амурский очень внимательно смотрел и хорошо чувствовал Гогена и Набидов.

Видим ли мы в этих антропоморфных формах портреты реальных людей, или они остаются для нас всего лишь пятнами краски, мы встречаемся с живописью, и происходит чудо: в этой видимости появляется настоящее, в этих образах появляется человек. Он смотрит на мир, и мы видим, как он смотрит, вернее, как мы смотрим, как мы умеем смотреть и видеть.

Одним из самых приятных впечатлений, которые оставил 2024 год, была встреча с новыми работами Валерия Сахатова. Небольшие тёмные картины, цветы, простой и вечный сюжет и сложная, невероятно красивая, закатная, пламенеющая живопись.

Ощущение другого времени и другой природы мира; все явления связаны так прочно, так сложно переплетены пути их появления на свет, что складывается ощущение, как будто свет и тьма где-то всё ещё существуют неразделёнными, и мрак удерживает частицы света, и замедляется скорость света. Другая физика, другой космос, но это живой космос! Из глубины мрака свет появляется и только-только становится собой.

А после лекции была новогодняя лотерея, в результате которой сложился круг хранителей художественного наследия Леонида Павловича Зусмана, можно сказать, новый Клуб  коллекционеров. Спасибо всем, кто принял участие в этой акции!

Вчера состоялась последняя в уходящем году встреча в Центре Вознесенского. Лекция была посвящена художникам, о которых одни говорят — неизвестные, другие — незаслуженно забытые, а третьи спрашивают — а почему, собственно, незаслуженно, если забытые? И вообще, состоялась ли они как художники? В этих вопросах звучит циничная избирательность постмодернистской современности, которая проявляется всякий раз, когда она рассуждает об истории. У неё нет истории. И хочу верить, что не будет. А у нас есть.

Большое спасибо всем, кто был на этих лекциях и особенная благодарность всем организаторам курса. До встречи в новом году!

Константинов Фёдор Константинович (1882 — 1964) Пейзаж с лошадью. 1913

Чёрный фон, из которого вырастают сумрачные, объёмные, как тяжёлые облака, монохромные формы, тёмные краски земли и белёсый, больше похожий на скомканную кисею, туман над водой, такое же туманное небо, сквозь которое сочится тьма; ритмизированные всполохи света придают этой мрачной пасторали характер фантасмагорического видения.

Вспоминаются примитивы Пиросмани и картины Маньяско. Угрюмая китчевая декоративность и откровенное стилизаторство усугубляют тяжёлое впечатление, которое производит этот обычный пейзаж, этот тихий летний вечер.

Творческое наследие Фёдора Константиновича Константинова пока остаётся, в основном, загадкой. Ох, как много работы оставил русский ХХ век историкам искусства завтрашних дней!

Вот таким сказочным, таким волшебным становится город, когда идёт снег. Скоро Новый год. Будьте счастливы, друзья.

Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий (1905 — 1993) Зимний день. Из цикла «Прозрачность». 1960-е

Первые работы цикла «Прозрачность» были созданы весной 1922 года.

В воспоминаниях Б.А.Смирнов-Русецкий пишет:

«Этот цикл, возникший на заре моей творческой жизни, отвечал самым глубоким состояниям души; природа, освобождаясь от своих покровов, «опрозрачиваясь», наиболее полно выявляет свою сущность. Для духовного начала человека освобождение от внешних покровов, от привязанностей и влияний — это переход к той «прозрачной пустоте» (выражение чань-буддизма), в которой раскрывается высшее «Я» и происходит слияние с Божественным. По мнению древних китайских философов, «Дао — это великая пустота», «Дао — вечное движение», и живопись может описывать Дао, ибо она выражает «состояние, в котором нет ни речи, ни молчания», состояние гармонии, «одухотворённый ритм живого движения». Ещё ничего не зная о философском учении чань-буддизма, я интуитивно стремился выразить этот «одухотворённый ритм» в осенней и зимней природе».

Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий (1905 — 1993) Лунная ночь. 1964

Изображение философа, проникающего сквозь небесную твердь и открывающего чудесную вселенную — это так называемая гравюра Фламмариона, созданная неизвестным художником, вероятнее всего, в конце ХIX века. Хотя о ней рассказывали, что это произведение XVI века…

Какое отношение к этому имеет Б.А.Смирнов-Русецкий?

Во-первых, небо, звёзды, вселенная. Во-вторых, он, как и Камиль Фламмарион, проявлял интерес к теософским идеям. А в-третьих, Смирнов-Русецкий тоже стал участником фальсификации, правда невольно.

Велико было его удивление, когда на московской выставке Н.К.Рериха 1958 года среди этюдов 1910 — 1915 годов он увидел собственные работы 1930-х!

В июне 1941 года Б.А.Смирнов-Русецкий был арестован и 15 лет находился в лагере и ссылке. За время его отсутствия два гражданина, имея некоторое количество работ Смирнова-Русецкого, стали стирать с них его подпись, ставить подпись Рериха и удачно продавать. А Рерих в те годы был очень популярен!

Это Киммерия. Маленькая акварель Волошина. Каждый много видел таких акварелей. Я смотрю на неё сегодня и думаю о Сирии. Я вижу сирийское море, сирийские горы и выцветшее сирийское небо

Едва ли многие отдают себе отчёт в том,  какие роковые события  происходят там сейчас, как страшно они отзовутся в жизни целого мира. Не знаю, как скоро, но это будет так. Не только потому что Сирия была последним  светским по сути государством на Ближнем Востоке, и система отношений между религиозными общинами до последних времён была в нём тонко сбалансирована. Христиане шли в мечеть Омейядов к усыпальнице с главой Иоанна Крестителя. И даже не потому, что настоящее демонстрирует, к каким катастрофам и какому разложению общества приводит власть живущих коррупцией и опирающихся на силу оружия элит. Это крах исторический или метафизический. Разрушение Пальмиры и убийства учёных — символы этой трагедии. Из исторического очага человеческой культуры ушла жизнь и свет померк. Я верю, что этот свет разгорится снова. Или уже нет?

Григорий Васильевич Костюхин (1907 — 1991) Зима в Замоскворечье. 1931

Григорий Васильевич Костюхин — участник всех трёх выставок объединения художников «Путь живописи» 1927-1930 годов, в том числе парижской выставки 1928 года, ученик Л.Ф.Жегина, С.В.Герасимова, Н.М.Чернышева и выпускник Государственной школы печатного дела ИЗО Наркомпроса при Первой Образцовой типографии.

Был очень дружен с В.А.Коротеевым. Жил в Замоскворечье и в 1920-х — 1930-х годах написал цикл прекрасных пейзажей Бабьего городка и других мест этого района Москвы.

Работы Г.В.Костюхина очень интимные, тёплые, город, каким он его видит и пишет, часто бывает окутан лёгким туманом, дымкой и как будто дышит то бледной весенней зеленью, то насыщенными влагой красными землями и листьями октября, то белым снегом. Такой же снег идёт в Москве сейчас.

Редчайшая беспредметная композиция Фёдора Васильевича Семёнова-Амурского 1948 года, происходящая из собрания Игоря Шелковского.

Если бы я не знал эту работу и увидел бы её мельком без всем известной характерной монограммы с датой в правом нижнем углу, я бы, наверное, решил, что это лист Сергея Ивановича Калмыкова (1891 — 1967), удивительного художника с очень печальной историей жизни, умершего от дистрофии в Алма-Ате в лечебнице для душевнобольных.

Как странно связаны странные русские художники.

В дневнике 1922 года Р.Н.Барто пишет:

«Я больше всего люблю в природе небо и глаза. В них я нахожу наибольшее количество возможностей открытия нового мира. Всё подсознательное я представляю себе всегда чем-то воздушным, и поэтому ищу именно в небе свои наброски новых оттенков, сочетаний и нового рисунка в связи с каждой идеей. Художник есть посредник между людьми и их подсознанием, а потому он должен быть ясновидцем и хорошим психологом. Всё пространство наполнено ритмом цвета и звука. Я рисую, иногда не зная, что получится или во что выльется мой порыв. Только приблизительно знаю тему… Да, внешние впечатления у меня перевоплощаются в какую-то символическую форму, почти музыкальную. Пока что озёра, взлёты облаков, вулканы. Но ведь дорога, видно, приведёт меня куда-нибудь. Будет перевал через последнюю цепь гор. А что дальше?»

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Из альбома 1922 года.