Когда я в первый раз увидел листы Семёнова-Амурского, они вызвали во мне странное чувство, похожее на недоверие и недопонимание: яркие и хрупкие, как мотыльки, и такие же маленькие, они сохраняли чувство игры, в которую с головой уходят дети. В самом деле, было в них какое-то ребячество и чувство радости, которому, наверное, я не умел поверить в искусстве. Всё-таки я был воспитан на других образцах. Потребовалось время, чтобы я почувствовал, что ребячество, то есть, детскость и чувство радости в самом деле составляют содержание его работ, что это ощущение детства мира и радости жизни, и нужна огромная проницательность и смелость, чтобы так непосредственно и прямо говорить о самых важных вещах в истории и культуре человека.




