Как часто в художественной культуре 1920-х и 1930-х годов один образ, один рисунок, одна картина оказываются в состоянии выразить содержание и намерение большого времени! Более того, это переживание всеобщности как намерения, эта историчность и есть нерв культуры, которая на очень короткое время в ХХ веке попыталась вместить в себя весь опыт человечности и освоить его.

Человек ХХ века вплетён в ткань времени. Но не только. Человек и есть плоть и живая мера времени. Всё, как у Парменида. Шевченко, Дейнека, Пименов, Лабас, Гринберг… Это бесконечно, это сотни и сотни имён. Десятки тысяч произведений. Разные настроения, разные формы. Искусство не просто запоминает время, оно и есть его дыхание, его сознание, его правда, время в нём оживает. Оно в высшей степени исторично.

ХХ век был веком искусства, и этот век закончился с началом 1970-х.

С этой культурой историчность постепенно уходит из сознания общества и заканчивается эпоха модерна.

Арсений Леонидович Шульц (1910 — 1976) Я ничего не хочу. 1932