В связи с открытием выставки в Третьяковской галерее в лентах новостей картины и рисунки Врубеля. В силу обстоятельств я едва ли увижу эту выставку. Поэтому никаких картинок, просто слова.
Думаю, что выставка Врубеля – всегда самое важное событие в культурной жизни страны. Врубель для меня, как и для многих, кого я знаю, не только был, но теперь, в наши дни, всё в большей мере становится как бы точкой отсчёта в понимании искусства ХХ века, в необходимости снова говорить об искусстве как об остове и средоточии человечности, о материале, в котором собирает себя человек; об основаниях человеческого мира и подлинном человеческом измерении моделей памяти и реальности, являющих собой ткань культуры и содержание огромной работы, ставшей нашей историей, в конечном счёте, ставшей нами.
Врубель очевидно воплощает в себе характер и состояние души русского искусства. Его судьба может быть прочитана как судьба всей русской культуры. Он – её камертон и голос, дыхание и воздух.
Мы открываем Врубеля дважды. Первый раз в детстве. Никого, никого не оставляет равнодушным волшебный и тревожный мир тёмных врубелевских сумерек, врубелевской сказки, ночи, изворачивающейся мертвенно-бледной перепуганной лесной девой, красавицей-птицей или старым паном.
Тогда мы думаем, что в этих картинах встречаем отклик на наше детское требовательное ожидание чуда, но находим нечто большее. Именно через Врубеля мы открываем искусство как настойчивое устремление человека навстречу самому последнему пределу своих возможностей, самой своей предельности, тайне рождения и бытия. Уже тогда мы понимаем, что искусство – это встреча с тайной. И мне кажется, мы пониманием, что осознание тайны заставляет нас слышать смерть и думать о ней, противопоставляя ей себя. Искусство – это форма взросления человека. Здесь мы совершенно естественно включаемся в изменяющее мир художественное действие, и, воспринимая его как таинство, как мистерию, безусловно понимаем его смысл, ещё не всегда умея назвать это словами.
И хотя тогда мы ещё не знаем, что это завершение большого европейского культурного проекта, закат эпохи просвещения и порог новой эры, в которой само существование человека будет поставлено под вопрос, не думаем, что переломанный демон как будто воплощает предчувствие цивилизационного слома, мы всматриваемся в лица врубелевских людей и духов как в лица времени и оказываемся в состоянии правильно считывать наполняющий их смысл и верить в их печальную правду.
Став взрослыми, мы снова открываем для себя Врубеля, который объединяет нас общим осознанием трагедии творца и ужаса стоящего на границе возможного и невозможного и срывающегося в немощность человека. Человека, в котором желание творить воплотилось как сама его природа. Человека, создающего и без остатка растрачивающего всего себя ради достижения какой-то неочевидной цели, открывающего себя снова и снова и поэтому устремлённого в какую-то неизвестность, в бездну, воспринимающего себя нынешнего как воплощение несовершенства и любой ценой преодолевающего себя и всякое смирение с немощностью настоящего. И этот диалог с человеком и человечностью, всё это напряжение на последнем пределе наполнено чарующей, созидающей и одновременно разрушающей саму себя и всё, что коснётся её, силой любви и круговоротом изнывающей влюблённости и отчаяния…
Тогда же мы приходим к пониманию того, что всё ещё живём во врубелевской истории и врубелевской России и вместе с ним навсегда кровно связаны с этой культурой и этим языком, его сумерками, его ангелами и демонами.
На этом этапе жизни взрослого человека погружение в сказочный мир Врубеля означает прикосновение к самым глубоким основаниям культурной памяти народа. Мы как будто можем потрогать, почувствовать эти корни, врастающие в самое основание нашей исторической идентичности, и эта живая народная составляющая, внутренняя, сущностная, а не декоративная и поверхностная, создаёт ощущение сопричастности мистерии творчества и ясного, не требующего никакого экспертного мнения и подсказок, понимания каждым из нас особенной значимости этого искусства в формировании нашего самосознания.
Нечто подобное происходит с открытием Блока. Мы открываем его подростками, когда нас наполняет его «невозможное возможно», мы чувствуем его правду, следуем за ним и потом, в зрелом возрасте, снова возвращаемся к нему, перечитываем «Возмездие» и поражаемся проницательному чувству исторического времени, захватывающей глубине, точности анализа эпохи и судьбы человека нового времени.
Врубель и Блок. Первый уходит в сумрак в то же время, когда ненадолго ярко загорается звезда другого. Но и в том, и в другом случае мы с детства воспринимаем и впитываем безусловную чистоту нравственного намерения, искусства как поступка и магию человеческого таланта.
У Врубеля к этому прибавляется постоянное осознание недостаточности, незавершённости, несовершенства всякого художественного высказывания; отсюда парадоксальная скромность этой речи, этого искусства, отсюда чистота и сила культуры, черпающей и выражающей себя в связи с народным сознанием и тёмной, утончённой скромностью народной души. Говоря о ней, мы говорим о самосознании культуры, стремящейся понимать и помнить себя, и не опускающейся до декларативности и самолюбования. Даже аристократизм Врубеля является выражением труда народной души.
Творческий путь Врубеля не описывается динамикой развития от салонного академизма в сторону символизма. Он самостоятельный и личностный, он замкнут на бездонности открытой перед ним бездны. Он прикован к ней. Поэтому не нуждается в том, чтобы быть интегрированным в какие-то общие и в значительной степени обезличивающие автора исторические схемы. Он отстраняется о них. Он вбирает историю в себя.
Врубель – это разговор с мгновением, которое вдруг проваливается в воронку времени и оборачивается вечностью. Как движение света в мерцающей раковине, где мы силимся разглядеть драгоценную жемчужину. Это искусство, которое и есть выражение чего-то, касающегося самой сущности человека и природы человечности. Поэтому оно так особенно звучит и зовёт к себе сегодня.
Таким образом восстанавливаются связи и сплетается прочная ткань времени. То же самое можно сказать и о Борисове-Мусатове. Это символизм растёт из него, а не он из символизма. Если врубелевские кристаллы – земля на пороге жизни и материя, светящаяся сознанием живой души, то парковые сюиты Борисова-Мусатова – это сопринадлежность человека и земных стихий, их взаимная проницаемость и открытость обесцвечивающей мгле той запредельности, которую язык не повернётся назвать жизнью.
Врубель входит в современность, задавая совершенно иную модель культуры, лишённую снобизма экспертного сообщества. Он не нуждается ни в каких мероприятиях, ставящих целью адаптировать его к новым формам, в которых сегодня обнаруживает себя мир искусств. Этот мир занят своей самоорганизацией. Врубель не ограничен им и ничем ему не обязан.
Он не чувствует и не находит никакой опоры вне своего пути. Он один и не боится оставаться один, ему не нужна поддержка и одобрение системы. Вы видите такую модель творчества в современном мире? Может быть, скажете, где?
Как и всё большое искусство в истории человечества, Врубель – это постоянное возвращение в настоящее, это всегда здесь и сейчас.
Это искусство не декларировало открытий и перемен. Но оно являлось мощнейшей струёй живого начала во времени, за которым происходили события, взывающие к открытиям и переменам. Каково их содержание – отдельный разговор.
Это искусство не живёт ожиданием успеха. Оно целиком направлено на раскрытие всего себя, своей невероятности, непостижимости, всего своего потенциала, всей своей человеческой или какой угодно другой, таинственной природы. Не виртуозничание, а виртуозность, не кокетство формальной игры, а мироощущение и сама жизнь. Форма вырастает из проживания реальности, понимания и вхождения в неё. В конкурентной среде мира искусства творчество Врубеля представляется как отрешённость, и это изначально не безумие, а служение такому идеалу жизни человека, о которой можно было говорить только в христианской системе смыслов. Формальное новаторство и предприимчивость выглядят на этом фоне в лучшем случае шалостью, а может так случиться, что и пошлостью.
Живопись Врубеля – это музыка. И чтобы писать её ему не нужна беспредметность. Его живописный строй звучит, как колокола в фортепьянном концерте Рахманинова, мощным ритмом, накатом фактур, раскачивающим, приводящим в действие огромный оркестр, титаническую полифонию беспокойной, не театральной, совершенно действительной мистерии реальности, земли и времени.
Александр Балашов. 5 ноября 2021