Работы А.Г.Кольцовой-Бычковой парижского периода документально реалистичны, но в то же время иногда в них звучит фантастическая интонация, странная, экспрессивная и даже несколько макабрическая.

Трудно представить себе, что в 1928 или 1929 художница была свидетельницей вечеринки, где всю одежду дам составляли одни лишь украшения, хотя… слухи о таких мероприятиях, потрясавших «ревущие двадцатые» ходили даже в Москве.

Поездку во Францию и проживание в стране художница должна была оплачивать сама, поэтому она работала как художник книги, выполняла заказы советского торгпредства, эскизы элементов оформления печатной продукции, декоративных тканей и одежды для французских и немецких компаний. Среди прочего она разработала коллекцию спортивной одежды для известной марки Hermès. В 1929 году выставка работ А.Г.Кольцовой-Бычковой прошла в парижской галерее l’Hirondelle.

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Манекенщица с веером. (Эскиз платья). Париж. 1929

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Бал. (Обнажённая и фрачник). Париж. 1929

Магдалина Брониславовна Вериго (1891 — 1994) Мальчики на траве. 1921

Эта Троица — одна из немногих картин, сохранившихся сегодня в творческом наследии М.Б.Вериго. Вероятнее всего, основная часть этого наследия была уничтожена лет двадцать тому назад. Совсем недавно даже с точки зрения жизни одного поколения! А оно заключало в себе не только впечатляющий корпус живописных работ, начиная с нескольких вариантов картины «Мясная лавка», первый вариант которой родился в 1914 году и ознаменовал начало мировой войны. В наследии М.Б. был также целый цикл удивительных пейзажей, который художница называла «Лесные гимны», где среди деревьев извивались странные, едва различимые тени лесных духов.

Были там ещё виды из окна дома в Мансуровском переулке и странные драматичные пейзажи Ленинских гор 1940-х годов с котлованом строящегося здания университета. Цикл Vita Nuova.

Возможно, гибель наследия М.Б. была вызвана трагической случайностью, но очень может быть, что эта история связана с откровенным криминалом.

Татьяна Борисовна Александрова (1907 — 1987) Переделкино. 1935-1936 (Собрание государственного историко-художественного музея «Новый Иерусалим»)

Татьяна Александрова была участницей выставок выросшего из «Маковца» объединения «Путь живописи» и женой Льва Фёдоровича Жегина, организатора и лидера этой, в основном, молодёжной группы художников, куда входили Василий Коротеев, Григорий Костюхин, Василий Губин, Пётр Бабичев и др. Старшее поколение мастеров, прошедших школу футуризма 1910-х, представляла в «Пути» Вера Ефремовна Пестель.

Этот пейзаж, написанный в середине 1930-х, сильно отличается от работ, которые Татьяна Александрова писала в период «Пути живописи», в диалоге с Костюхиным и Коротеевым, под влиянием Жегина. В нём ощутимо сказывается новое, почти болезненно драматичное чувство реальности, сумеречный и одновременно контрастный цвет, из которого выплескивается темнота. Чувствуешь, что рядом стоит не небесный Жегин, а земной  Попов, её второй муж. Какое странное искусство!

Евгений Борисович Окс (1899 — 1968) Трубниковский переулок. 1933. (Собрание государственного историко-художественного музея «Новый Иерусалим»).

В эти майские дни жители покидают город, и Москва становится малолюдна, местами почти пустынна, на первый план выходят старые улицы, старые кварталы, старые дома, в которых не больше двадцати квартир, и все знают друг друга.

Возвращается старое искусство, ощущение времени, истории, живая культура возвращается всей громадой памяти, опыта, знаний, чувств, всем мужеством и стойкостью человечности. Мы идём навстречу большим русским праздникам — Празднику Воскресения и Дню Победы, великому дню. Мы возвращаемся к утверждению идеи победы над смертью, величайшей мысли, из которой постоянно возрождается русская культура.

«Сон, который приснился в эту ночь Маргарите, был действительно необычен. …

Приснилась неизвестная Маргарите местность — безнадёжная, унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клочковатое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая грачей. Какой-то корявый мостик. Под ним мутная весенняя речонка, безрадостные, нищенские полуголые деревья, одинокая осина»…

М.Б. «М. и М.»

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Весеннее небо. (Дождливый день). 1953

В Москве сегодня было плюс двадцать два градуса. Тюльпаны. Вот и лето пришло. Почти лето. Почти пришло.

Эту работу в ряду других произведений В.М.Ходасевич можно увидеть на выставке «Москвичка» в Музее Москвы.

Валентина Михайловна Ходасевич (1894 — 1970). Эскиз обложки журнала «Искусство одеваться». 1929

Александр Александрович Дейнека (1899 — 1969). Футбол. 1924

Александр Дейнека:

«В двадцать четвёртом году я впервые выставлялся. Писал футбол. Игру любил, знал её, как тысячи моих сверстников, как десятки тысяч взволнованных зрителей. Игра каждый день наталкивала меня на желание написать картину. Наделал десятки рисунков и, набрасывая один из многих неудачных эскизов, я обнаружил — эскиз не укладывается в композиционные нормы знакомых картин.

Я компоновал новое пластическое явление и вынужден был работать без исторических сносок. Я догадался написать то, что многих волновало, интересовало. В моём творчестве была удача. Игра натолкнула меня на свой самостоятельный язык. …

Картина гораздо позже, чем плакат, стала находить своё революционное лицо. Случай с футболом — обычный случай. Я не знаю истинно художественного произведения, которое, отвечая запросам передового современника, не вынуждено было бы решать ряд задач идейного, пластического порядка, дабы быть на высоте своего времени». (1961).

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Декоративное панно. 1924-1926

В Музее Москвы открылась выставка «Москвичка. Женщины советской столицы 1920 — 1930-х». На выставке много прекрасных художников, много интересных работ из музейных и частных собраний. Особый интерес представляют залы, посвященные художницам, работавшим в области декоративно-прикладного искусства, моды или текстильного дизайна, Вере Мухиной, Валентине Ходасевич, сестре великого поэта и выдающемуся мастеру аэрографии 1920-х годов Людмиле Маяковской. В этом же ряду удивительные большие декоративные панно А.Г.Кольцовой-Бычковой, выполненные в лоскутной технике.

Выставка будет открыта до конца августа.

Среди работ из собрания музея в Новом Иерусалиме ряд интересных портретов и автопортретов художников 1920-х и 1930-х

Евгений Борисович Окс (1899 — 1968). Автопортрет. 1920-е

Антонина Фёдоровна Софронова (1892 — 1966). Портрет девушки в лиловом. 1928

Татьяна Борисовна Александрова (1907 — 1987). Портрет Л.Ф.Жегина. 1928

Николай Андреевич Лаков (1894 — 1970). Портрет мужчины в шляпе. 1926

Константин Клавдианович Зефиров (1879 — 1960). Портрет жены, В.П.Зефировой. 1930-е

Александр Александрович Поманский (1906 — 1967). Автопортрет. 1926

Евгения и Надежда Погоняловы. Ресторан. 1920-е. (Фрагмент)

Детское рисование? Да. Но это та самая детскость, которой завидуют талантливые взрослые.

Сёстры Погоняловы. Ресторан. 1920-е

Надежда (1909 — 1974) и Евгения (1906 — 1993) Погоняловы были открыты и стали невероятно популярны в узких кругах знатоков и ценителей советского искусства 1920-х годов в конце 1990-х благодаря галерее «Ковчег», которая впервые представила их публике. Это рисование девочек-подростков и одновременно замечательное художественное высказывание — лёгкое, непосредственное, живое, внимательное, честное, это то настоящее детское состояние в искусстве, которым восхищаются Александр Блок и Михаил Ларионов.

Этих работ очень немного,  всего несколько десятков, но в большом ряду имён и открытий, которыми отмечена эпоха 1920-х, эти рисунки выглядят настоящими драгоценностями. Сегодня они разошлись по нескольким частным собраниям и профессиональное сообщество почти не вспоминает о них. Что же должна представлять собой культура, которая с такой лёгкостью забывает, что в её истории есть и такие замечательные и уникальные страницы, нечто, стоящее совершенно особняком, сама жизнь…

В музее Нового Иерусалима открылась выставка «Невидимы и свободны», на которой представлены почти все шедевры одной из лучших в России коллекций живописи и графики 1920-х и 1930-х годов. До 8 сентября у нас есть возможность снова видеть работы

Николая Андреевича Лакова, Татьяны Борисовны Александровой, Николая Павловича Тарасова, Николая Иосифовича Витинга, Нины Яковлевны Симонович-Ефимовой, Антонины Фёдоровны Софроновой, Льва Николаевича Соловьёва и многих других кому-то известных, а кому-то совсем неизвестных мастеров искусства ХХ века.

Искусствоведы, собравшие эту коллекцию, продолжают выполнять свои обязанности в музее. Хочется поблагодарить их за огромную работу. На неё у них ушло полвека.

Сошников Иван Сергеевич (1914 — 1988) Ива цветёт. 1954-1957

А такой была весна семьдесят лет назад. Почти семьдесят. Такое же бледное небо, большей частью серое, и немного голубое, уже отцветает верба… А вот искусство стало совсем другим. И дело не только в том, что оно отказалось от отображения реального мира как эпизода вечности. Оно отказалось от своей роли универсального языка человечества, связывающего страны, народы и эпохи и стало чем-то совсем иным. Чем? Это и есть главный вопрос. Наверное, прежде всего — формой самоопределения новых элит, индустриальным продуктом, обретающем ценность на рынке массовой культуры (пусть даже в секторе роскоши) и инструментом манипуляции. Применение простой логики — посмотрите на то, как общество отказывалось принимать художников-новаторов в XIX веке и как высоко их оценили позже, позволяет играть смыслами: теперь всё, что появляется на арене культурной жизни, можно объявить потенциально сверхценным для истории и человечества.

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Весна. Произрастания. 1973 Монотипия.

Поздние монотипии Ростислава Барто обретают новое качество. Это тревожная, бледная истончённость, прозрачность, почти призрачность, материя на границе материальности, едва узнающая себя форма, забывчивость или не помнящее себя существование. Пробуждение природы похоже на пробуждение во сне, когда нам снится, что мы проснулись, и не сразу, в какой-то момент мы чувствуем, что продолжаем находиться во власти сна.

Эти весенние пейзажи изображают мир, погружённый в густой туман, как будто мы живём в аквариуме, как рыбки, тритоны и саламандры в комнате у художника. Как будто жизнь теряет сознание. Грустный, блёклый, запутавшийся в себе, по инерции существующий мир. Он то ли существует и произрастает во сне, то ли снится, то ли у него нет сил проснуться.

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 -1985) Парижанка. 1931

Одна из многочисленных «парижанок» А.Г.Кольцовой-Бычковой. Под таким же названием она с иронией писала некоторые из своих автопортретов парижского периода. Как будто смотрела на саму себя с удивлением, как героиня Любови Орловой из кинофильма «Светлый путь». В самом деле, она, старшая из восьми детей в семье москвичей первого поколения, живёт в Париже, участвует в художественной жизни Парижа, ведёт переписку с Синьяком, сливается с нарядной толпой, приветствующей музыкальные эксперименты Жозефины Бейкер… Ей вполне доставало ума, точнее, остроумия, самоиронии и проницательности, чтобы относиться к событиям своей жизни с какой-то благодарностью и скромностью. Она не любовалась собой, а трудилась, и всё, что было, было благодаря постоянной и по-настоящему творческой работе. Она жила тем, что было по-настоящему интересно, и умела сделать любимое дело источником средств к существованию. Плюс — она давала работу другим. Это и есть благородство

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Elle chante. (Она поёт). Париж. 1931

Родители Александры Григорьевны были москвичами в первом поколении. Отец приехал в столицу на заработки из деревни Федорино Калужской губернии, когда ему не было 12 лет, и всю жизнь работал на ткацких фабриках приказчиком, конторщиком, служащим, а мать, Ирина Афанасьевна, приехала в Москву в возрасте 8 лет с родителями; они имели в Сокольниках маленький магазин, точнее, лавку. Ирина была направлена ученицей к портнихе, вышла замуж, когда ей было 15 лет и родила 8 детей. Александра была старшей.

А.Г. с детства занималась вышиванием, шитьём, рукоделием, в 1912 году поступила в Строгановское училище и закончила его в 1916. В 1918 -1921 посещала занятия в ГСХМ-Вхутемасе, тогда же, в начале 1920-х занималась балетным танцем, работала театральным художником. В 1924 создала художественную мастерскую при бирже труда: бригада мастериц изготавливала модные аксессуары и предметы женской одежды.

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Парижанка. 1929

Парижский цикл А.Г.Кольцовой-Бычковой — замечательное и исключительное явление в истории советского искусства 1920-х и 1930-х годов. Работы были созданы во время достаточно продолжительной творческой командировки во Францию, где художница провела более трёх лет, с конца августа 1928 по май 1932 года. Не менее 200 рисунков, акварелей и гуашей собираются в удивительное повествование или художественный репортаж о жизни Парижа, преимущественно ночной и уличной жизни города.

Самое интересное в этих работах — интонация, с которой художница говорит об окружающих её людях и их мире: это взгляд доброжелательного и наблюдательного путешественника, благодарного гостя; она внимательна, ей интересно и весело, она никого не осуждает, не поучает, но и не восхищается тем, что не достойно восхищения. Она смотрит вокруг с искренним и живым интересом, без ханжества и лицемерия, но и без нелепого любования. Она смеётся.

8 апреля — день памяти А.Г.

Между этими картинами 12 лет. Первая написана в 1959, вторая в 1971. Человек, который выходит в пижаме в коридор квартиры в маленьком деревянном доме на Большой Полянке на первой, навсегда ушёл из мира живых и остался в памяти и снах, которые становятся реальностью, запечатлённой на картинах.

Вторая картина называется просто «Две кошки». Авторское название. В прошлом году эта картина должна была участвовать в выставке, посвящённой Кафке, но её в последний момент «забыли» включить в список. Кафка? Почему бы и нет? Логика сновидений, несколько прямолинейная эстетика снов.

Наверное, ближе всех по духу Кафке ранний Шагал. Но только ранний.

Кошки на обеих картинах становятся средоточием реальности, константой, вокруг которой что-то происходит с пространством и временем:  возвращаются вещи, которых не может быть, формы, над которыми время не властно. Вокруг них описывают свои траектории фигуры жизни и смерти, памяти и снов.

Николай Николаевич Слоневский (1909 — ?)

Очень может быть, что этот рисунок — автопортрет художника, выполненный, скорее всего, во второй половине 1920-х. Всё, что сегодня известно о Слоневском, что он учился в Киеве, в начале 1920-х уже был в Москве, занимался рисованием, с начала войны служил в действующей армии, а в начале 1950-х в течение нескольких лет оставался директором Пушкинского музея. На сегодняшний день известное его наследие — не более десяти листов графики второй половины 1920-х и письма к жене с фронта. Его ранние рисунки интересны, они поэтичны и созвучны эпохе 1920-х. Но знаем мы о нём непростильно мало, не знаем даже дату его смерти. Я слишком долго разыскивал его сына, тоже Николая Николаевича Слоневского. В позапрошлом году почти нашёл его… но, как оказалось, слишком поздно.

А этот рисунок как будто к «Плаванью» Бодлера:

«Для отрока, в ночи глядящего эстампы,

За каждым валом даль, за каждой далью вал,

Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!

Ах, в памяти очах как безнадежно мал!»

Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) Две кошки. (Портрет отца). 1959

Все картины, на которых художник изобразил своего отца, объединяет особенная атмосфера сочувствия, сопереживания и грусти, как будто мы становимся свидетелями способности человека понимать очень тонкие и одновременно глубокие движения души, скрытые от равнодушного и поэтому невнимательного наблюдателя. Вот этот взгляд пожилого человека в домашней пижаме в сторону входной двери, сдержанное, слабое движение, окружённое тишиной, молчанием или короткими словами приветствия или прощания… То, что происходит, так важно, так драгоценно для него и, возможно, так незначительно, вовсе незаметно для того, кто вошёл или сейчас уходит на улицу. Очень точное, умное, очень интеллигентное искусство, настоящее русское искусство шестидесятых годов ХХ века.

Портреты составляют большой цикл, начатый в 1940-х и законченный в 1971 году. Впрочем, и позже в 1970-х Зусман возвращается к образу отца в фантасмагорических картинах-снах из цикла «Ушедшее время».