После телепремьеры в сети снова обсуждают экранизацию Мастера и Маргариты. Критика фильма, которую транслируют популярные издания, как будто специально подобрана таким образом, чтобы продемонстрировать, каким убогим и ограниченным существом надо быть, чтобы не оценить по достоинству творческий успех Локшина и компании. Мне захотелось вернуться к тому, какое впечатление произвёл на меня фильм год тому назад:
Мастер и Маргарита. Первые впечатления после просмотра. Конечно, не экранизация. Постмодернистский комментарий к биографии автора и истории романа, точнее, мифологии романа и мифологии творчества в Советском Союзе, какой её рисуют такие исследователи, как Кураев и Чудакова. Тёмное, злое, очень жёсткое и совершенно лишённое поэтики булгаковского текста высказывание. Визуальный ряд яркий, агрессивный, гипнотизирующий. Так может чувствовать мир молодое сознание, это может произвести на него сильное впечатление. Москва архитектурных проектов 1930-х с построенным Дворцом Советов, но всё ещё строящаяся, раскопанный котлован, больная и холодная фантазия строителей, убивших живую душу города; она же — выражение культуры, убивающей душу человека. Эта атмосфера вызывает в памяти «Метрополис», «Бразилию», «1984», гигантское и мёртвое пространство, в котором могут жить только лишённые сердца и совести люди. Другие здесь долго не живут. Фантасмагория или антиутопия, в которой одинокий Мастер, он же Булгаков, единственный, кто обладает талантом в обществе лжецов, лицемеров и откровенных людоедов, погибает от советской системы, предельное выражение которой — судебная психиатрия. Пытки, отречения, доносы, снова пытки… Гипертрофированно антисоветское высказывание и обычное для этой самодовольной паразитарной культуры присвоение значительно более сложного, интересного и красивого текста в качестве свидетельства своей состоятельности.
А теперь не о фильме. Знаете, мне кажется, я могу сказать, в чём ключ к тайне этой книги, то есть, почему этот текст многим кажется таким важным и почему он так своевольно ведёт себя, заставляя перечитывать книгу, следовать маршрутами её героев, шаг за шагом прослеживать исторические параллели и временные петли, узнавать в литературных героях реальных людей и видеть, как каждый новый пласт текста отсылает к новым и новым знаниям и историческим фактам, изучать, исследовать, находить новые и новые связи… Конечно, этот роман очень глубоко погружён в фундаментальнейшие тексты европейской культуры и живёт ими. Он растёт из них, но кроме того, из очень глубокого личного проживания исторического времени. Я не хочу сейчас касаться характеристики личности Михаила Афанасьевича Булгакова, но писатель он очень талантливый. Так вот роман в последние годы он писал и правил уже перед лицом вечности и разговаривал он уже со своей или открывающейся перед ним вечностью. Это очень и очень важно, зачем пишется такой текст: в романе один известный персонаж ставит вопрос «Что есть истина?» Так вот мне кажется, что вся работа над текстом последних лет жизни писателя — это погружение с уровня скольжения по поверхности событий в событийную глубину, в бездну, где сплетается многомерная ткань истории и метаистории. Это попытка в каких-то местах текста коснуться самой чудесной механики реальности, самой истинности, о которой так уклончиво даёт ответ арестант в рваном голубом хитоне. Это та глубина и та правда, которую чувствуют и могут высказать поэты, музыканты, художники; касание вечности на уровне поэтики, художественной интуиции как способа познания, когда уже нет мысли об интригах и гонорарах, успехе и квартирном вопросе.
