Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Солнце. Гравюра на картоне. 1930-е.

Печатная графика лаконична и изысканна. Она требует от художника особой дисциплины, особой точности, такой немногословности, которая в глазах смотрящего разворачивается в большую книгу, в целую историю. Только нужно иметь ключ. Поэтому вот уже половину тысячелетия мы разгадываем смыслы Меланхолии и двести лет как учимся различать смыслы в недобром смехе Капричос.

В Википедии можно прочитать, что Константин Васильевич Кузнецов является изобретателем техники гравюры на картоне. Это сомнительно. В русской школе начала ХХ века были другие художники, экспериментировавшие с этой техникой. Тот же Романович. Другой вопрос, что Кузнецов, работая в технике гравюры на картоне, добивается впечатляющих, убедительных результатов. Он умеет создать психологически напряжённое и насыщенное эмоционально художественное пространство, которое отражает особенности именно этого вида печатной графики.

Александр Аркадьевич Лабас (1900 — 1983) На море. 1936

О чём бы ни думал, что бы ни писал Лабас, он всегда говорит о пространстве, говорит о нём как о мире, в котором рождён человек, и как о человеческом мироощущении, о том, что человек создаёт и к чему стремится.

В лучших работах из крымской серии это пространство наполнено ощущением гармонии, соразмерности или равновесия, погружённости человека в пространство, сотканное южным небом, поверхностью моря, далёким-далёким горизонтом, и чувством покоя человека, который воспринимает этот мир как абсолютное счастье.

Леон Шиля. Композиция. 1924

Иногда в истории искусства ХХ века встречаются имена совершенно неизвестные, и в надежде узнать что-то об этих художниках можно рассчитывать только на случайную удачу. В кругу Николая Андреевича Лакова возникает некто Леон Шиля, сначала как один из художников, входивших в бригаду, которую Лаков собрал во время гражданской войны, а второй раз как участник студии Родченко, которую посещал и сам Лаков в 1924 году. Это одна из редких работ Леона Шили. Всего мне известно три, и они оказались в архиве Григория Степановича Зозули. Он же сохранил и часть художественного архива самого Лакова. Что касается Шили, мне не знаком кто-либо, хоть что-то знающий о нём.

А что можно сказать об авторе этой работы? Он склонен видеть форму как знак, как символ, как выражение конкретного и достаточно легко  считываемого смысла. Конфликт форм и цветов в данной композиции тот же, что и на известном плакате Лисицкого «Клином красным бей белых». Только здесь тьма против света, как грозовая туча и солнце.

Александр Евгеньевич Яковлев (1887 — 1938) На острове Майорка. 1915

Часто я думаю о том, что виртуозное владение техникой, то есть,  мастерство, стремящееся к совершенству, парадоксальным образом становится для художника бременем, оно не открывает перед ним новые степени свободы выражения мысли, состояния, чувства, а как будто подчиняет его, заставляет служить себе… да, как в истории про мастерские Хозяйки Медной горы. Личность автора становится как будто чем-то второстепенным по отношению к форме, которую он же создаёт.

Не знаю, относится ли это к Александру Яковлеву, если да, то уж точно не на 100%. Он бывает очень разным, и от характера и ожиданий зрителя зависит, что он он увидит в нём. У Яковлева есть работы, пугающие мертвенным холодом, а есть такие, глядя на которые зритель как будто летит и от этого чувства, именно чувства, а не сознания полёта, начинает кружиться голова. Его сангины — шедевры эпохи ар деко, изысканные, в чём-то даже изощрённые, холодно-телесные, полные романтики колонизаторов.

Москва разбивается о стекло небоскрёбов, как Титаник, в темноте налетевший на айсберг. Город, который отличался узнаваемым состоянием пространства,  проваливаливается в безликость, рассыпается на куски, раскалывается в башнях ледяного стекла. Пропадает структура, исчезает мысль, стирается логика пешехода. Для него создаются зоны, дорожки, специально отведённые места. Человечьи площадки.

Василий Андреевич Коротеев (1906 — 1969) Пейзаж. 1950-е — 1960-е

Эти лёгкие, как будто эскизные, холсты, неяркие и скромные по размеру, на самом деле вмещают живую душу мира, его дыхание, его тонкие и в то же время мощные движения в такт с дыханием человека. Это очень глубокое и точное соотнесение видимой формы с колебаниями теней и света, с ритмами, в которых живёт природа.

Эти картины написаны быстро, но не сделаны наскоро, и всматриваться в них нужно долго; тогда станет понятно, что скорость и энергичность движения кисти — только средство выразить жизненную силу природы, мощь таинственного потока, в котором соединяются небо, ветер, земля, животные, растения и человек.

Художник как будто старается собрать всю реальность и всю длительность жизни в одном коротком мгновении, и это приводит к какой-то немыслимой скорости и концентрации энергии. В этом смысле работы Коротеева можно сравнить с извлечением и укрощением энергии атома, чем занимались его современники.

8 августа — международный день кошек с 2002 года. Человек эпохи постмодерна не хочет помнить о том, что происходило в прошлом, часто вычёркивает из памяти реально важные события, их виновников и героев и создаёт новый календарь трансисторической событийности. Но, как известно, не всё коту масленица, и история возвращается.

Мария Владимировна Мыслина (1901 — 1976) Кошка с котятами. 1960-е

Георгий Иосифович Рублёв (1902 — 1975) На реке. 1928

Георгий Рублёв родился в Липецке и учился сначала в Липецких свободных художественных мастерских, а с 1922 в Москве на живописном факультете Вхутемаса/Вхутеина.

Феномен Георгия Рублёва требует к себе внимательного отношения: его живопись открыто демонстрирует влияние Ларионова и Матисса и в то же время обладает яркой, самобытной индивидуальностью, отразившейся в свободном, органичном, не лишённом ироничности языке народного искусства, которым художник говорит о своём времени. Георгий Рублёв никогда не скрывал своей любви к новой французской живописи, к Дерену, Модильяни, Дюфи, но в ней он находит средства говорить о России и о том, как Россия умеет принимать этот другой язык и открывать себя в этом принятии и понимании другого.

Андрей Дмитриевич Гончаров (1903 — 1979) Наташа. Около 1940

Огромное число намерений, смыслов, языков заключает в себе короткое и невероятно насыщенное событие в мировой культуре, которое мы называем советским искусством 1920-х — 1930-х годов, искусством ХХ века. Но главное, что происходит в нём, это рождение сложного и многогранного человека, собирание образа человека, думающего о том, какой мир он строит и оставляет тем, кто будет после него. Человека строящего, человека растущего.

Одной из первых больших выставок ХХ века была собранная Дягилевым выставка русского портрета. Так случилось, что эта выставка стала эпилогом большой и навсегда закрытой главы истории русского общества и русской цивилизации. Мелькнули лица и остались навеки и ушли в небытие. Начиналось новое время, время нового человека. Грустно думать, что гуманистический проект ХХ столетия вдруг станет чужой и ненужной историей, поводом для насмешек снобов и циников. А вдруг нет? А вдруг ХХ век ещё не завершён?

Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) Женщина в синем платье. Середина — вторая половина 1920-х

Портреты, написанные Зусманом в середине 1920-х в Ленинграде, во время посещения мастерской К.С.Петрова-Водкина, и в конце 1920-х в Москве, когда молодой художник был студентом Д.П.Штеренберга, отличаются удивительным сочетанием гротескности и лиризма. Ирония и сарказм переплетаются с эмпатией, сочувствием, состраданием. Складывается впечатление, что молодой и чрезвычайно восприимчивый художник как будто скрывает за этими образами своё собственное лицо. И это в самом деле так. Это маски, а художник сложнее.

Борис Фёдорович Суханов (1900 — 1987) Набережная Москвы-реки. Конец 1920-х — 1930-е

На этой небольшой гуаши Бориса Суханова Москва-река у Кремлёвской набережной напоминает Сену. И сама Москва какая-то другая, лёгкая, отчасти готическая, но светлая… город мира.

Вера Ефремовна Пестель (1887 — 1952) Заплетает косы. 1929-1930

В 1980-х и 1990-х был популярен термин «амазонки авангарда». Так называли блестящую плеяду художниц, участниц выставок левого искусства 1910-х годов. Удальцова, Попова, Розанова, Гуро… Некоторые из них ушли совсем молодыми, что касается Удальцовой и Пестель, именно они в 1918-1919 годах решительно и обоснованно порвали с беспредметным искусством, заявив об этом разрыве как о решении обдуманном и необходимом с точки зрения логики дальнейшего развития искусства и динамики личного и профессионального роста.

В воспоминаниях В.Е.Пестель с иронией говорит о намерениях современников представить беспредметность вершиной развития мировой художественной культуры.

В начале 1920-х В.Е.Пестель вступает в объединение «Маковец» и начинается другой, глубоко отличный от беспредметного авангарда, период её творчества.

Последнее воскресенье июля. Сегодня День Военно-морского флота.

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Флот. 1930

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Матросский танец. 1930

Небольшие листы из матросской серии — необычные, яркие, подробные, гротескные, с очень ясным ритмом.

Сколько же лиц у русского искусства ХХ века! Сколько голосов! Поразительное многообразие, завораживающее и озадачивающее: в этой культуре нет ничего второстепенного, ничего малозначащего; её ценность раскрывается именно в полифонии и многообразии. Тысячи мастеров создали её, и каждый внёс свой вклад, кто-то очень большой, кто-то скромный, но жива она именно этим многоязычием. В нём появляется и дух эпохи, и национальный, точнее,  многонациональный характер этого по-настоящему советского русского искусства. Каждый раз — это очень индивидуальное, искреннее  высказывание, очень личное, и одновременно — это выражение состояния культуры, общества, времени. Удивительное искусство!

Вечером в небе была такая красивая, лёгкая радуга и розовые облака.

Николай Михайлович Кольчицкий (1907 — 1979) Голубое солнце. Из цикла иллюстраций к книге Сергея Леонидовича Вальдгарда «О Земле и о Вселенной». 1961

Кольчицкий был членом редколлегии научно-популярного журнала «Техника — молодёжи». Вместе с ним над художественным оформлением журнала работали Г.И.Покровский — известный физик-ядерщик и астрофизик, генерал-майор инженерно-технической службы и А.Н.Побединский — автор иллюстраций к книгам Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» и «Час быка».

Кольчицкий — автор многих обложек и иллюстраций изданий научной, научно-популярной и фантастической литературы. В 1949 году он иллюстрировал книгу автора революционного «Введения в космонавтику» А.А.Штернфельда «Полёт в мировое пространство», а в 1956 в его оформлении вышла другая книга А.А.Штернфельда — «Межпланетные полёты».

В те же годы рядом с Кольчицким в области художественного воплощения темы научно-технического прогресса работал ещё один человек совершенно удивительной биографии — авиатор и художник К.К.Арцеулов.

Николай Михайлович Кольчицкий (1907 — 1979)
Мир с двумя солнцами. Из цикла иллюстраций к книге Сергея Леонидовича Вальдгарда «О Земле и Вселенной». 1961

Советская книжная и журнальная графика — это целый мир, но если иллюстрация 1920-х — 1930-х годов давно находится в поле зрения историков и коллекционеров, то послевоенная  всё ещё ждёт своих исследователей. Это умное и очень часто искушённое, по-настоящему виртуозное искусство. Тем более, если речь идёт о коротком периоде, когда человечество было объединено стремлением в космос. В каком-то смысле, мечта о космосе стале маркером культуры, где величайшими ценностями были открытие, знание, фантазия, мечта. Художники всматривались в работу инженеров и изобретателей, но особенно интересны те немногие случаи, когда в одном человеке соединяются инженер и художник.

Именно таким был Николай Михайлович Кольчицкий. Инженер по образованию, он пришёл в иллюстрацию в 1940-х и скоро стал одним из самых ярких мастеров в области художественной научной фантастики.

Мы называем это: дождь,

По лужам шлёпанье малюток,

И шум лесов, и пляски рощ,

И в рощах хохот незабудок.

Николай Заболоцкий. 1931

Мария Владимировна Мыслина (1901 — 1976) Дождь в Москве. 1960-е

Сегодня в Москве целый день ливни, солнце, тучи и радуги. Прекрасное лето! Радуга — к счастью. Будьте счастливы, дорогие друзья!

У вас не возникает вопроса, почему самый признанный и известный в мире художник из России последних десятилетий — это Малевич?

В искусствоведческой среде скептическое отношение к этой фигуре табуировано. Людям с улицы проще: они имеют право и просто обязаны прогововаривать смыслы, рождающиеся в пространстве культуры. Это и есть культура. Но вернёмся к Малевичу и его Чёрному квадрату.

Символическое значение ЧК для современной культуры определяется смыслом конца или предельности. Фактом своего появления он объявляет о конце бывшего прежде, о завершении исторического и обесценивании гуманистического опыта. Речь идёт о живописи. Но за нею столетия истории и языка, на котором человек говорит о духовном опыте и красоте, в которой открывается бог. Современность приветствует игру со смертью, она чутко слышит эту тему конца и отмены, созвучную постмодернистскому «концу истории» и последовательной отмене гуманистических ценностей.

Альфонс Алле (Alphonse Allais) (1854 — 1905) Битва негров в пещере ночью. 1882

Как бы долго и полно ни знать творчество Ростислава Барто, всё равно этот художник будет удивлять и восхищать своим мастерством! Сколько раз я ловил себя на том, что когда видишь новую (старую) работу Барто, то есть, когда встреча с работой Барто происходит впервые, это никогда не оставляет равнодушным, это каждый раз переживается как открытие. Как бы всё-таки хотелось увидеть настоящую большую выставку Барто!

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Море в Батуми. Шторм. Фрагмент. 1947

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Море в Батуми. Шторм. 1947 Фанера, масло. 42,8 х 62,8

«Шторм» — это, конечно, этюд, но этюд не совсем обычный. Именно к 1947 году относится последний большой цикл работ Барто в технике масляной живописи. После для создания своих работ он будет пользоваться почти исключительно темперой. Работая над этим этюдом, Барто проявляет себя как незаурядный живописец. Он экспериментирует с фактурой и пластикой мазка и находит убедительные и выразительные художественные средства, чтобы написать волны, полные принесённого рекой или поднятого со дна песка, водорослей и прибрежного мусора. В этом этюде он в полном смысле слова ищет и находит, открывает для себя эти средства, этот приём, которым прежде он никогда не владел. Здесь мы становимся свидетелями того, как художник по-настоящему идёт к безусловной правдивости или реалистичности изображения, и это стремление заставляет его живопись становиться свободной и экспрессивной.

Борис Васильевич Ермоленко (1906, Екатеринодар — 1985, Москва) Иллюстрации к детской книге «Как люди ездят». 1930

Борис Васильевич Ермоленко создал несколько циклов рисунков для замечательных книжек-картинок, выпущенных киевским издательством «Культура». Среди них известная и высоко ценимая коллекционерами книга «Спецодежда» 1930 года.

Ну, конечно же, это русское искусство. Оно существует в логике русской культуры (в данном случае, я бы сказал, в логике советской культуры), оно подчинено ритмам и динамике большой культуры. Можно и нужно выделять и рассматривать в нём отдельные школы,  но это всегда слагаемые, из которых складывается большое и единственно значимое общее, становящееся культурой, фрагменты, подчинённые единому процессу, единой парадигме или системе смыслов, в многообразии и полифонии которой и собирает себя цивилизация, народ.

Многоязычие или полифонизм — не только специфика изобразительного искусства 1920-х, это характерная черта всей русской культуры.

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Под большим деревом. Фрагмент. 1952

Одни и те же произведения кого-то оставляют равнодушным, а кого-то трогают до глубины души. Так и должно быть и странно, если какое-то явление в современном мире культуры вызывает однозначное и безусловное восхищение у всех, кто берёт на себя труд говорить об этом.

Мне очень нравится этот маленький рисунок тушью. Живое движение природы, не дерева, а самого мироздания, и человек, который наблюдает его. Человека не видно на этом фрагменте. Он остался левее. Он сидит у корней дерева и становится частью потока других жизней и другого времени, и, пока оставляет свои обычные занятия, частью потока другой истории, которую, может быть, рассказывает природа. Есть в этом стихийность и открытость, есть столкновение движения и покоя, случайность и предчувствие космических гармоний. Есть красота. Мне кажется, есть ощущение космоса. Всё очень просто? Но меня завораживает эта мысль и такое понимание мира художником.

Почему мне кажется так важно говорить о том искусстве, которое остаётся областью интереса исследователей и внимания знатоков, о наследиях тех многочисленных мастеров, которые остались в тени своих более ярких и заявивших о себе в своём времени современников?

Культура не имеет никакого отношения к истории успеха. Это просто самоузнавание человека, определение смысла человечности и жизни.

Когда мы всматриваемся в те события культуры, в биографии тех мастеров, которых коллеги с присущей касте деликатностью, наверное, по аналогии с осетриной, называют «художниками второго ряда», мы всматриваемся в подлинные, не лежащие на поверхности, но составляющие живую ткань и живое тело культуры, явления и смыслы. Очень часто они оказываются в значительно большей степени честными, безусловными, непосредственными и беспристрастными, чем явления фасадной культуры. Я не хочу сказать, что всё, что стало фактом популярной культуры — ложь. Ничуть не бывало. Но…

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Последний луч. 1964

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Под большим деревом. 1952

В чём ключ к понимаю искусства Варвары Бубновой?

Художница прислушивается ко всем языкам, которые звучат вокруг и наполняют вибрирующую ткань культуры. Она всматривается в то, какие формы они принимают, прислушивается к себе и тому, как отзываются, какой отклик находят в ней все эти языки, звуки и формы. Она не подстраиваться под них, но настраивается на полное созвучие событийности, реальности, времени. Она изучает разные языки или стили изображения — от иконы и средневековой миниатюры до фотомонтажа и японской ксилогравюры. Она не играет с этими языками, но выпускает их в свой мир, чтобы из него выросло что-то полноцнное, человечное и естественное, как сама природа. Таково её искусство, такова она сама. Искусство становится путём выращивания человечности, и в этом его великий смысл. Только это должно быть правдой, так должно быть на самом деле. И никаких условностей, и никакой смерти или конца искусства. Конец истории — для дилетантов.

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) После работы. Хоккайдо. Литография. 1956

В январе 1958 года в Токио, в галерее «Сирокия» прошла персональная выставка Варвары Дмитриевны Бубновой, посвящённая пятидесятилетию творческой деятельности художницы.

Японский художник Мунакато Сико сказал о ней:

«Какая чистота и тонкость художественной манеры! Какая высокая человечность! Какое величие и одержимость! Я преклоняюсь перед правдой её творчества. Её литографии являются венцом восточной красоты. Она смогла объять необъятный мир. Выставка вызывает чувство благодарности к её таланту, способному показать мир таким прекрасным.

Никакими словами не рассказать о той огромной и вечной жизни искусства, которую она подарила миру».

Как важно, чтобы мы, русские люди ХХI века, помнили о той огромной роли, которую играло русское искусство в ХХ столетии! В нём мир умел сохранить веру в красоту и человечность, осознавая её как миссию, тайну и ценность. Но важнее то, какую роль это искусство теперь снова может и должно сыграть.