Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Сбор желудей. 1943

Ещё одна осенняя работа, и как всегда у Семёнова-Амурского, светлая, солнечная, мирная. Живопись Семёнова-Амурского — это проживание сосуществования человека с природой, и это не имеет никакого отношения к экологической риторике нашего времени. Это мироощущение, близкое мыслям Вернадского и Фёдорова, ещё один маршрут пути русского космизма, одушевление мира творческим усилием человека. В этом Семёнов-Амурский удивительно схож с Коротеевым. Почему я говорю об этом? Мне всегда хотелось показать на выставке рядом этих двух фантастических художников.

Григорий Степанович Зозуля (1893 — 1973) Осенние поля. 1927

Григорий Степанович Зозуля — выпускник Строгановского училища, талантливый сценограф, друг Николая Андреевича Лакова. В 1924 вместе с Лаковым они посещали студию Родченко. К этому времени относятся опыты с конструктивистскими композициями. В конце 1920-х оба вступили в общество художников «Бытие». Это такое интересное объединение! У него никогда не было единой программы, единого центра; через него прошли очень разные, совсем не похожие друг на друга мастера. В первый состав Бытия ещё в 1921 году входили ученики Кончаловского из Свободных мастерских Г.А.Сретенский, С.А.Богданов А.А.Лебедев-Шуйский, но кроме того, (о чём не сообщает Википедия), такие яркие личности, как Левон Бунатян, он же Леонардо Бенатов и Сергей Сахаров, он же в будущем схиархимандрит Софроний, биограф преподобного Силуана Афонского. Очень интересная компания! Состав группы регулярно менялся и в конце 1920-х в Бытие вошли Лаков, Зозуля, Барто…

Анатолий Иванович Шугрин (1906 — 1987) Осень на Божедомке. 1960-е

Шугрин — один из тех авторов,  содержание творчества которых намного глубже и сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Это не перевод с французского, не пересказ открытий европейского искусства начала века, это очеловечивание истории, возвращение человека, раздавленного историей, к ощущению полноценности жизни как чего-то очень близкого и непосредственно касающегося каждого и творимого каждым, к осознанию своей историчности через переживание хрупкой, но пронизывающей мир и как будто сшивающей его ткань вечно возвращающейся и спасающей его женственности.

Это пространство личной заботы за сохранение устойчивых связей, из которых вырастает жизнь; реанимация уставшей культуры и выстраивание каких-то форм, за которыми слышно ровное биение жизни, звучание её стройных и гармоничных ритмов, воскрешение человечности и светлая работа души.

Арсений Леонидович Шульц (1910 — 1976) Тореодор. 1929-1930

Арена, зрители, бык, тореодор… но посмотрите ещё раз — и вы увидите открытый рот, язык, зубы. Метафора зрелища как жратвы, безудержного стремления к наслаждению зрелищем, а им стала жестокость, безучастность, нечувствительность к чужой боли, крови, смерти. Остроумно и страшно, невероятно актуально в наше время и во все предшествующие десятилетия.

Антон Николаевич Чирков (1902 — 1946) Вакх. 1942

Эта картина была написана зимой 1942 года. Откуда появился и что делает в замёрзшей военной Москве бог ночных празднеств, гибельного безумия и торжества живой природы, бог возрождения земли, который сошёл в царство мёртвых и вернулся сам и вернул в мир живых свою мать Семелу?..

Ночью на заснеженной улице в самом центре Москвы художник увидел компанию молодых ребят в военной форме, с девушками, шумных, как будто весёлых… Ему было ясно, что завтра они идут на фронт, через несколько часов они станут лицом к лицу с самой смертью, но сейчас они живы. Эта картина — как гимн Вальсингама, танец жизни на границе, за которой смерть. Отсюда аллегорическая форма, обращение к мифу ради соединения исторического и трансцендентного, семантика красного и откровенное, наотмашь противопоставление светлого и тёмного…

Картина очень необычная, странная, тревожная, возможно, единственная в своём роде в истории советского искусства.

Область культуры, то есть, искусство, поэзия, музыка, всякая творческая работа человека, лежит на границе познания мира, познания себя и познания неизвестного, неназванного, скрытого. Здесь человек всегда говорил о том, что для него действительно важно в мире, что в его сознании связано с как будто бы врождёнными, естественными представлениями о сущностном, значимом и имеющем отношение к тому, ради чего стоит жить…

Искусство утверждает как будто заложенную в самой природе человека способность предчувствовать небессмысленность мира и понимать своё появление в этом мире как тайную миссию.

Поэтому когда сегодня, в эти тревожные и судьбоносные дни мы говорим об искусстве, мы не прячемся от действительности, не бежим от неё, а вспоминаем о том, кто мы, что у нас за спиной, кто наши предки и предшественники, что мы отстаиваем и защищаем, во что верим, о каком-то стержне, который держит нас и делает нас нами. Вот это искусство.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Бык в утреннем лесу. 1970-е

Что такое русское искусство? Это движение навстречу иному, окрытие и утверждение метафизического измерения в складывающейся и постоянно пересобираемой картине мира. Это путь духа и постоянное обращение реальности к пути наверх, постоянное возвращение её на этот путь. Это объединяет Иванова, Врубеля, Чекрыгина, Петрова-Водкина, Филонова… Это внутреннее свечение, постоянно тревожащее присутствие иной, во все времена наполняющей смыслом жизнь человека, мерцающей реальности отличает Софронову от Марке, Дейнеку от Ходлера, а Каменского от Де Сталя. Русское искусство — это транзит, пересадка на пути к иному, неизвестному, но уже существующему в движении души и в огромном усилии, направленном на преодоление смерти.

Эта смерть может быть метафизической, духовной смертью, обессмысливанием бытия, а может быть обычным мещанством, пошлостью, но тем же обессмысливанием жизни.

Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий (1905 — 1993) Коктебель. 1962

Сергей Михайлович Романович (1894 — 1968) Ромашки в алюминиевой кастрюле. Конец 1930-х — 1940-е

Очень часто цветы Романовича, особенно цветы, написанные на синем — это небеса, космос, миры, планеты и звёзды. И чем проще цветок, чем беднее антураж, тем острее ощущение туго натянутой струны, нити, связывающей человека с небом и бесконечной вселенной, тем яснее и чище её звучание.

В ХХ веке искусство пошло двумя путями: один — путь самопознания человека, путь углублённой человечности, выраженной в простых, скромных или тревожных, сложных и одновременно часто несовершенных формах. Так отражается человек, глубоко переживающий проходящие сквозь сознания людей мертвящие разрывы в картине мира, несовершенство общественных систем, но собирающий мир и заново открывающий его. Это путь восхождения. Другой путь — паразитарный, путь карнавализации самоубийства, упадка и смерти, путь перерождения культуры в индустрию развлечений, в коммерцию, в инструмент дегуманизации.

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 — 1947) Коррида. Из цикла «Воспоминания о старой Испании». 1932 — 1934

Воспоминания о старой Испании — очень короткий и наименее разработанный цикл рисунков Соколова. Несколько мужских портретов, тореодоры, один прекрасный лист с дамами в мантильях из собрания ГМИИ и несколько рисунков с изображением самой корриды, среди которых этот, безусловно, самый интересный. Он происходит из известного в конце ХХ века собрания С.Я.Фельдштейна.

В эти же годы Соколов рисует иллюстрации к Диккенсу и Вольтеру, выполняет блестящий цикл «Французская революция»… Какое глубокое внимание к европейской культуре, какой неподдельный, искренний интерес! Возможно, так выражается суть всей русской культуры как части мировой: способность переживать другие языки, тексты и образы как то сущностное иное, которое открывает перед человеком ещё большее иное. Вкладывая в эти обращения всю нашу любовь и всю веру, мы не просто «переводим» (Переслегин), мы отмаливаем их, постоянно возвращая их вечности.

Никогда прежде не было так очевидно, что искусство в ХХ веке, так называемое современное искусство, стало лабораторией фиктивной реальности. Именно в искусстве мы встретились с жесточайшей, безусловной цензурой смыслов и ценностей. Именно искусство продемонстрировало человечеству, что можно диктовать 99,9 % земного шара, что значимо, а что нет, что ценно, а что можно не замечать вовсе. И это приняли. В это поверили. В частных беседах люди, очень хорошо образованные люди, могли говорить, что им близки и интересны те события и факты культуры, которые игнорировало экспертное сообщество, но кого интересовало мнение этих некомпетентных маргиналов? Их просто нет. И кто вообще знает о том, что есть другое мнение? Образованный и подготовленный современный человек знает, что есть, что нужно принимать во внимание, а чего нет, что не важно. Хочешь быть? Повторяй то, что тебе говорят специалисты, на которых тебе указали, и называй это свободой. Система вирусной постправды легла в основу новой, фиктивной реальности, и там формируется среда обитания постчеловека.

Именно искусство ХХ века стало первым владением голого короля, где людей, которые позволяли себе видеть, называли идиотами и просто не рассматривали среди тех, чьё мнение существует. Это мир, где у вас нет никакого мнения.

Современное искусство. Это калейдоскоп взаимоисключащих высказываний, намерений, смыслов. То, что показывают успешные галереи и окончательно интегрированные в систему индустрии культуры потребления большие музеи, радикально отличается от того, что пытаются делать и о чём думают, к чему стремятся художники, воспитанные настоящим искусством… Да, я много раз слышал вопрос: а что такое — настоящее? И как отличается настоящее от ненастоящего?

Легко.

Искусство — это отражение реальности, в котором рождается смысл жизни человека. Это язык, которым человек описывает мир безусловно присутствующих, но вовсе не очевидных смыслов реальности. Это возвращение мира к осмысленности. Возвращение человека к миру как тайне своего существования и очевидность красоты как основания для веры в то, во он осмеливается верить, прежде всего в таинственное предназначение человека и загадку жизни.

Есть ли такое искусство сегодня? Разумеется. Оно не так громко говорит о себе, но то, что оно говорит о нас, важнее.

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 — 1947) Незнакомка. 1930-е

Жизнь художника Соколова никак нельзя назвать лёгкой. А вот его творческая судьба, судьба его художественного наследия сложилась удивительно благополучно. Несмотря на совершенно неблагоприятные обстоятельства сохранилось огромное число его рисунков, несколько тысяч рисунков и сотни живописных произведений; его первым биографом был Николай Тарабукин — блистательный искусствовед и верный товарищ Соколова. Он оставил наброски к биографии художника, которые на протяжении многих лет оказывали и продолжают оказывать неоценимую помощь исследователям наследия Михаила Соколова. Много десятилетий это наследие было окружено слухами, сплетнями и мистификациями. А в наши дни вышли прекрасные книги, целый трёхтомник, посвящённый его графике и сейчас мы ждём новый альбом его живописи.

Всё это и немного странно, и закономерно: если вкладывать в искусство всего себя, то в системе причинно-следственных связей истории происходят замыкания, происходят чудеса.

Искусство, обращённое в будущее. Искусство, обращённое к человеку, который будет жить в будущем, и тем самым подготавливающее его рождение, создающее его. Это главное, что можно сказать про советское искусство 1920-х и в значительной степени 1930-х годов. Искусство, которое создавалось не из тщеславия и тем более не ради блгополучия, не ради денег. Это явление совсем другого масштаба, это разговор с вечностью. Это искусство человека, восходящего к такой человечности, которой ему всё время недостаёт, к истинной, подлинной, почти не известной и ещё никогда прежде не бывшей человечности.

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Девочка с офортами. 1930-е

Георгий Александрович Щетинин (1916 — 2004) Из цикла иллюстраций к стихам Франсуа Вийона. Без даты (1970-е — 1980-е годы)

Первые варианты иллюстраций к стихам Франсуа Вийона Щетинин сделал в 1940-х годах и с того времени диалог с этим поэтом стал для него инструментом понимания мира. Что он слышал в этой поэзии? Отчаянную готовность поэта бросить вызов благополучию, необходимости быть интегрированным в систему и, таким образом, социальному порядку? Неразличимость добра и зла в мире несправедливости? Неспособность общества принять поэта в силу собственной укоренённости в зле и почти насильственное обращение самого поэта к ещё большему злу?

Щетинин создал тысячи рисунков, связанных с Вийоном как мифом ХХ века. Поэт стал для него воплощением и метафорой искусства,  творческого пути человека, его откровений, честности и одиночества. Через образ поэта-изгоя художник говорит о душе мира. Огромных усилий стоит человеку возвращение к этой живой душе, и путь этот может стать путём огромных, страшных преступлений.

Россия начнёт по-настоящему собирать и сознавать себя, когда в ней появится новое искусство, новая поэзия и новая настоящая музыка. Новое кино. Тогда родится новая социальная система, начнёт складываться новое общество. То, что сегодня называется современным искусством — вялая, анемичная активность, ориентированнная на вхождение в международные системы институтов искусства. Эта деятельность морально принадлежит уже умершей эпохе гламура и нарциссизма. Сегодня это сама смерть. Это искусство отражало реальность, которой больше нет. И слава Богу.

Сто лет тому назад Советский Союз начался с новой поэзии, нового театра, новой живописи и удивительной музыки. То же должно случиться и сейчас. Искусство в полной степени отражает реальное состояние общества и его волю к жизни.

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Из цикла «Ночной город». Начало 1930-х. Гравюра на картоне.

Мир погрузился в ночь. Мир переживает кризис. Мир как целое не существует в сознании подавляющего большинства социальных групп, во всяком случае, сегодня он больше не собирает себя как единое целое. У нас больше нет общей истории. Мир больше не объединён общей культурой. Он не хочет идти путём саморазрушения, а это путь, который предписывает ему глобалистская наднациональная элита.

Нет Европы Шекспира и Гёте. Нет Америки Фитцджеральда и Брэдбери. Наступает время новой истории, и она не только обращается к будущему, она в самом деле определяет ценностные основания существования современного человека в его прошлом, а оно не стало прошлым прошедшим, оно длится и продолжает определять подавленную, но не уничтоженных систему ценностей, которая делает человека человеком и возвращает его к осознанию и переживанию фундаментальных идентичностей.

Нам нужна новая культура. Новая живопись, поэзия, новые музеи.

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Из серии «Ночной город «. Начало 1930-х. Гравюра на картоне

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 — 1947) Незнакомка в красном. 1930-е

Что важнее в этом этюде — образ как будто случайно оказавшейся в ХХ столетии красавицы или чувственные переливы дымчатого чёрного, жемчужного серого и волнующего розового?

Цвет наполняет образ и оживляет его,  отменяет простую логику времени, и как будто нет прошлого, у настоящего искусства нет прошлого… вневременное присутствие и абсолютная ценность стремления человека к красоте как выражению тайны его существования… жизни и способности мыслить, различать добро и зло,  значимое и бессмысленное.

Соколов очень наивный человек и очень глубокий художник. Так бывает, и очень часто бывает. Искусство раскрывает в человеке что-то глубокое и истинное, намного превосходящее его личное и осознанное. Очень часто только отчасти художник осознаёт, что он выпускает в мир, чему позволяет звучать и какие плоды принесёт его творчество.

Читая теоретический текст художника, мы узнаём, кем он хочет казаться, и только из этого — кто он на самом деле.

Искусство, которое родилось в Советской России после Великой революции, в самом деле стало совершенно исключительным явлением в мировой культуре: впервые в истории очень многие художники, лучшие молодые художники, те, кто с наибольшей полнотой мог выразить дух, настроение и содержание времени, работали не ради заработка, не в ожидании денег, а ради достижения какой-то вчера ещё немыслимо высокой гуманистической цели, ради воплощения какого-то неясного и совершенно утопического замысла в поиске того, что будет иметь смысл в глазах людей, которым суждено жить завтра.

Целое поколение приходит в искусство не в ожидании известности или в поисках лёгкой жизни и лёгких денег, а ради воплощения мечты о свободном, творческом, преобразующем мир труде человека, мечты вековой и глубоко народной.

Лабас, Дейнека, Никритин…

Ни прежде, ни потом не было более бескорыстного и проникнутого безусловной верой в человека, сосредоточеннного на нём, искусства.

Василий Васильевич Почиталов (1902 — 1973)
Весенний день. 1932

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 — 1947) Незнакомка в чёрном берете. 1930-е

Опыты в области эстетизма, исследования в пространствах прекрасного, открытых современниками и художниками прежних времён — это то, чем Соколов занимался около четверти века. Чего он искал? Хотел ли он, чтобы современность заговорила на всех известных ей языках? Чтобы весь опыт понимания и воплощения красоты наполнил реальность нового времени?

В чём ценность этих странных, как будто обращённых к другому времени и месту действия, листов, в которых линии барокко и романтизма переплетаются с открытиями начала ХХ века, Рембрандта и Коро, Гейнсборо и Рубенса, Ватто и тут же Гросса, Пикассо, Модильяни?

А что значат для человеческой культуры ХХ века переводы Шекспира, выполненные Щепкиной-Куперник, Лозинским, Пастернаком? Что значит это возвращение к самым значимым текстам в истории человечества в контексте нового века и новой культуры?

Это вопрос аксиологии. Так задаётся система ценностей нового общества.

Антонина Фёдоровна Софронова (1892 — 1966) Гоголевский бульвар ночью. Около 1930

Много лет художница занимала комнату совсем рядом с Гоголевским бульваром — в Афанасьевском переулке. Дом, где она жила, был объявлен памятником архитектуры и стоит до сих пор.

Этот наполненный гуляющими людьми и расцвеченный вечерними огнями бульвар стоит совершенно особняком в ряду московских пейзажей Софроновой начала 1930-х, её пустынных набережных, дождливых парковых аллей и тихих арбатских переулков.

Созерцательность и, возможно, некоторая меланхоличность, которую можно почувствовать в картинах Софроновой этого периода, контрастирует с необычайной строгостью и требовательностью художницы к себе, к своей живописи и к той культуре, которой она безусловно принадлежит. Она решительна и категорична в неприятии того, что называет «эстетизмом», то есть,  всякой манерности, всякого стилизаторства… это неоднократно и очень отчётливо высказано в её дневниках!

А вот Фальк в 1922 пишет в письме Куприну:

«От неясности и слабости наших ощущений и происходит то, что мы все обострённо подчёркиваем сдвигами, мы, так сказать, кнутом себя подхлёстываем и заменяем недостаток нашего реального переживания вкусовыми ощущениями, а это мелкое искусство, это эстетизм. … Я хочу то сказать, что у нас ослабело восприятие реальностей мира и вместе с тем, конечно, и реальностей их выражения, в данном случае — живописного искусства. Отсюда стремление к отвлечённости, к умственному искусству. Подальше, подальше от переживания и так докатились до супрематизма. До художников-скопцов»…

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Без названия. 1930-е

Как объяснить, что наиболее радикальные высказывания в истории и практике искусства не совпадают с реальными высотами и постижениями человека? Что, как правило, они едва ли имеют отношение к реальным глубинам человеческой нравственности и сознания, что не касаются на самом деле ни гносеологических, ни аксиологических откровений и потрясений? Что обыкновенно это пути к пустым формам, которые легко наполнить фиктивными смыслами? А всё очень просто: давайте возьмём самую радикальную поэзию:

Дыр бул щыл

убеш щур

скум

вы со бу

р л эз

Произведение Алексея Кручёных 1913 года.

Вслед за Хлебниковым, Бурлюком, Ходасевичем и Флоренским мы можем вслушиваться в эти звуки и вкладывать в них всё, что может послышаться нам, но это никогда не даст той простой и ясной чистоты поэзии, которая открывается в стихах Маяковского, Блока, Пастернака, Заболоцкого.

Так и в живописи. Можно приписывать абстрактным формам разные смыслы, но это наше сражение с пустотой.

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Соловей. 1930-е

Культура, которая с вниманием и уважением вслушивается в другие языки и влюбляется в образы других цивилизаций, никогда не вторична, не маргинальна, не провинциальна. Мы можем себе позволить говорить о несовершенствах и неразвитости нашей  визуальной культуры. Ещё бы! У нас есть Андрей Рублёв и Врубель, у нас есть Борисов-Мусатов и Петров-Водкин, Филонов, Дейнека и Лабас. Нам можно.

Обожаю первую строку сказки Андерсена «Соловей»: «В Китае, как ты, наверное, знаешь, и сам император китаец, и все его подданные китайцы».

Как тонко слышит художник интонации совсем другой художественной культуры!

Константин Васильевич Кузнецов родился в деревне Починки, в Нижегородской губернии. Его манера рисунка обладает каким-то особенным благородством, артистическим аристократизмом. В ней чувствуется внутренняя дисциплинированность, не позволяющая рисовальщику впасть в плоское эстетство, в банальное стилизаторство. Нет. Это — проживание другого языка и любовь.

Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) В мастерской. Портрет балерины. 1967

Одна из моих любимых работ Зусмана в цикле блестящих портретов 1960-х годов, немного гротескных, и в то же время часто лиричных, точнее, демонстрирующих искреннее внимание и небезразличие художника к модели.

Центр почти монохромной композиции составляет соединение двух ярких пятен, красного и охры, предмета интерьера и предмета женской одежды. Всё пространство мастерской как будто застывает, погружается в ледяной туман и геометрию тёмных и белых фигур, всё становится немного условным, всё становится отчасти театральной декорацией, и остаётся только эта молодая, красивая, хрупкая женщина и её место, которое никто кроме неё не сможет занять…

Вот такой текст о Сергее Михайловиче Романовиче, точнее, интервью Владимира Добромирова, целиком посвящённое Романовичу. 2017 год. Об этом художнике не много текстов. Может быть, вам будет интересно.

«Сергей Романович знал, что его картины останутся в истории»

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Без названия. 1930-е

Ещё один мрачный, тревожный и переполненный тьмой лист Константина Кузнецова.

Есть всё-таки что-то невероятно увлекательное и волнующее в каждом первом знакомстве с художником, историей жизни, его наследием, картиной. Мы обращаемся к нему со всем нашим опытом восприятия и понимания, со всеми знаниями, которые могут помочь понять мастера, а могут навязать ложные стереотипы интерпретации его работ.

Всмотритесь в этот лист. Что происходит? Что значит эта сцена под чёрным, испещерённым вспышками небом?

ХХ век продолжается. Его мало, иногда кажется, что его осталось совсем чуть-чуть, но на его стороне весь наш опыт и вся история, на его стороне человек со всей своей человечностью, и сегодня он держит экзамен на право и дальше называться человеком.

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) Без названия. Гравюра на картоне. 1930-е

Если это изображение танца, то оно похоже на символ тёмной страсти.

Увы! Мне не известно название этого листа, более того, я не имею понятия, есть ли кто-то, кто, может быть, знает названия работ, существует ли список гравюр из этого цикла и, кстати, знает ли кто-нибудь наверное, какому циклу принадлежит эта работа? Я исхожу из того, что лист вызывает недвусмысленные ассоциации с офортами Гойи и поэтому думаю, что это может быть работа из серии, посвящённой гражданской войне в Испании. Но могу и ошибаться. Так или иначе, потрясающий лист, правда?