Каждый раз,  рассказывая об искусстве 1920-х годов, я думаю, как говорить о нём с людьми, не имеющими опыта восприятия этого искусства и размышления о нём? И вообще, какое я имею право подсказывать, диктовать им своё понимание этой культуры? Нуждаются ли они в нём? Говоря, что это искусство играет исключительную роль в нашей истории, разве я имею ввиду, что другие эпохи и другие явления менее значимы? Разве я не понимаю, что всё это одна цепь, что есть звенья одной цепи, и ценно всё, что утверждает эту связанность! Как важна эта одушевлённая преемственность, выраженная в понимании характеров тех, кто воплотил историю в картины и события. Для меня это люди, которых, мне кажется, я знаю лучше, чем тех, с кем сейчас разговариваю, и я кому-то из них особенно верю, потому что десятилетиями смотрю, как их картины вплетаются в их и наши жизни и судьбы.

Но это уже моя история и нет здесь ничего, кроме чувства, что без этих людей и этого искусства мир станет мертвее.

Арсений Леонидович Шульц (1910 — 1976) Танцы. 1930