Среди фотографий, сделанных в прошедшем году, мне кажется какой-то особенной эта. Может быть, не самой удачной и не самой интересной, но особенной: эти маленькие капли облаков висят под небом, как инопланетные корабли пришельцев (помните странные корабли богладитов — соплеменников Бориса «животного» в третьей части MIB?), или как дирижабли на акварелях Лабаса, а его выставку мы как раз придумывали в те дни. Странные это были облака. Мне нравятся странные вещи — странные люди,  совпадения, стихи, странные картины. И живём мы в странные времена. И мне это тоже нравится. Это очень важные времена. От того, как мы поведём себя, будет зависеть то, каким будет завтра всех нас, завтра всей планеты, целого мира.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Цветок и чаша. 1955

В этой маленькой работе 1955 года есть многозначительность и, может быть, даже символичность, которая совершенно не свойственна работам Семёнова-Амурского. Предметы на его картинах изощрённо-сложны и красивы, но они — только рассказ о том, что есть или были другие культуры, искавшие и по-своему видившие красоту, о том, что сквозь время и пространство эти творения человеческих рук приходят в нашу повседневную жизнь, однако в них так редко можно уловить какую-то пафосность или хотя бы намёк на аллегоричность. А этот кубок и отломанная веточка цветущего дерева как раз таковы. Предметы становятся символами и я не могу сказать, что это добавляет что-то по-настоящему значимое открытому и непосредственному искусству Семёнова-Амурского. Избыточный драматизм этой композиции компенсирует удивительное по выразительности цветовое решение, заставляющее вспомнить о том, что Семёнов-Амурский очень внимательно смотрел и хорошо чувствовал Гогена и Набидов.

Видим ли мы в этих антропоморфных формах портреты реальных людей, или они остаются для нас всего лишь пятнами краски, мы встречаемся с живописью, и происходит чудо: в этой видимости появляется настоящее, в этих образах появляется человек. Он смотрит на мир, и мы видим, как он смотрит, вернее, как мы смотрим, как мы умеем смотреть и видеть.

Одним из самых приятных впечатлений, которые оставил 2024 год, была встреча с новыми работами Валерия Сахатова. Небольшие тёмные картины, цветы, простой и вечный сюжет и сложная, невероятно красивая, закатная, пламенеющая живопись.

Ощущение другого времени и другой природы мира; все явления связаны так прочно, так сложно переплетены пути их появления на свет, что складывается ощущение, как будто свет и тьма где-то всё ещё существуют неразделёнными, и мрак удерживает частицы света, и замедляется скорость света. Другая физика, другой космос, но это живой космос! Из глубины мрака свет появляется и только-только становится собой.

А после лекции была новогодняя лотерея, в результате которой сложился круг хранителей художественного наследия Леонида Павловича Зусмана, можно сказать, новый Клуб  коллекционеров. Спасибо всем, кто принял участие в этой акции!

Вчера состоялась последняя в уходящем году встреча в Центре Вознесенского. Лекция была посвящена художникам, о которых одни говорят — неизвестные, другие — незаслуженно забытые, а третьи спрашивают — а почему, собственно, незаслуженно, если забытые? И вообще, состоялась ли они как художники? В этих вопросах звучит циничная избирательность постмодернистской современности, которая проявляется всякий раз, когда она рассуждает об истории. У неё нет истории. И хочу верить, что не будет. А у нас есть.

Большое спасибо всем, кто был на этих лекциях и особенная благодарность всем организаторам курса. До встречи в новом году!

Константинов Фёдор Константинович (1882 — 1964) Пейзаж с лошадью. 1913

Чёрный фон, из которого вырастают сумрачные, объёмные, как тяжёлые облака, монохромные формы, тёмные краски земли и белёсый, больше похожий на скомканную кисею, туман над водой, такое же туманное небо, сквозь которое сочится тьма; ритмизированные всполохи света придают этой мрачной пасторали характер фантасмагорического видения.

Вспоминаются примитивы Пиросмани и картины Маньяско. Угрюмая китчевая декоративность и откровенное стилизаторство усугубляют тяжёлое впечатление, которое производит этот обычный пейзаж, этот тихий летний вечер.

Творческое наследие Фёдора Константиновича Константинова пока остаётся, в основном, загадкой. Ох, как много работы оставил русский ХХ век историкам искусства завтрашних дней!

Вот таким сказочным, таким волшебным становится город, когда идёт снег. Скоро Новый год. Будьте счастливы, друзья.

Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий (1905 — 1993) Зимний день. Из цикла «Прозрачность». 1960-е

Первые работы цикла «Прозрачность» были созданы весной 1922 года.

В воспоминаниях Б.А.Смирнов-Русецкий пишет:

«Этот цикл, возникший на заре моей творческой жизни, отвечал самым глубоким состояниям души; природа, освобождаясь от своих покровов, «опрозрачиваясь», наиболее полно выявляет свою сущность. Для духовного начала человека освобождение от внешних покровов, от привязанностей и влияний — это переход к той «прозрачной пустоте» (выражение чань-буддизма), в которой раскрывается высшее «Я» и происходит слияние с Божественным. По мнению древних китайских философов, «Дао — это великая пустота», «Дао — вечное движение», и живопись может описывать Дао, ибо она выражает «состояние, в котором нет ни речи, ни молчания», состояние гармонии, «одухотворённый ритм живого движения». Ещё ничего не зная о философском учении чань-буддизма, я интуитивно стремился выразить этот «одухотворённый ритм» в осенней и зимней природе».

Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий (1905 — 1993) Лунная ночь. 1964

Изображение философа, проникающего сквозь небесную твердь и открывающего чудесную вселенную — это так называемая гравюра Фламмариона, созданная неизвестным художником, вероятнее всего, в конце ХIX века. Хотя о ней рассказывали, что это произведение XVI века…

Какое отношение к этому имеет Б.А.Смирнов-Русецкий?

Во-первых, небо, звёзды, вселенная. Во-вторых, он, как и Камиль Фламмарион, проявлял интерес к теософским идеям. А в-третьих, Смирнов-Русецкий тоже стал участником фальсификации, правда невольно.

Велико было его удивление, когда на московской выставке Н.К.Рериха 1958 года среди этюдов 1910 — 1915 годов он увидел собственные работы 1930-х!

В июне 1941 года Б.А.Смирнов-Русецкий был арестован и 15 лет находился в лагере и ссылке. За время его отсутствия два гражданина, имея некоторое количество работ Смирнова-Русецкого, стали стирать с них его подпись, ставить подпись Рериха и удачно продавать. А Рерих в те годы был очень популярен!

Это Киммерия. Маленькая акварель Волошина. Каждый много видел таких акварелей. Я смотрю на неё сегодня и думаю о Сирии. Я вижу сирийское море, сирийские горы и выцветшее сирийское небо

Едва ли многие отдают себе отчёт в том,  какие роковые события  происходят там сейчас, как страшно они отзовутся в жизни целого мира. Не знаю, как скоро, но это будет так. Не только потому что Сирия была последним  светским по сути государством на Ближнем Востоке, и система отношений между религиозными общинами до последних времён была в нём тонко сбалансирована. Христиане шли в мечеть Омейядов к усыпальнице с главой Иоанна Крестителя. И даже не потому, что настоящее демонстрирует, к каким катастрофам и какому разложению общества приводит власть живущих коррупцией и опирающихся на силу оружия элит. Это крах исторический или метафизический. Разрушение Пальмиры и убийства учёных — символы этой трагедии. Из исторического очага человеческой культуры ушла жизнь и свет померк. Я верю, что этот свет разгорится снова. Или уже нет?

Григорий Васильевич Костюхин (1907 — 1991) Зима в Замоскворечье. 1931

Григорий Васильевич Костюхин — участник всех трёх выставок объединения художников «Путь живописи» 1927-1930 годов, в том числе парижской выставки 1928 года, ученик Л.Ф.Жегина, С.В.Герасимова, Н.М.Чернышева и выпускник Государственной школы печатного дела ИЗО Наркомпроса при Первой Образцовой типографии.

Был очень дружен с В.А.Коротеевым. Жил в Замоскворечье и в 1920-х — 1930-х годах написал цикл прекрасных пейзажей Бабьего городка и других мест этого района Москвы.

Работы Г.В.Костюхина очень интимные, тёплые, город, каким он его видит и пишет, часто бывает окутан лёгким туманом, дымкой и как будто дышит то бледной весенней зеленью, то насыщенными влагой красными землями и листьями октября, то белым снегом. Такой же снег идёт в Москве сейчас.

Редчайшая беспредметная композиция Фёдора Васильевича Семёнова-Амурского 1948 года, происходящая из собрания Игоря Шелковского.

Если бы я не знал эту работу и увидел бы её мельком без всем известной характерной монограммы с датой в правом нижнем углу, я бы, наверное, решил, что это лист Сергея Ивановича Калмыкова (1891 — 1967), удивительного художника с очень печальной историей жизни, умершего от дистрофии в Алма-Ате в лечебнице для душевнобольных.

Как странно связаны странные русские художники.

В дневнике 1922 года Р.Н.Барто пишет:

«Я больше всего люблю в природе небо и глаза. В них я нахожу наибольшее количество возможностей открытия нового мира. Всё подсознательное я представляю себе всегда чем-то воздушным, и поэтому ищу именно в небе свои наброски новых оттенков, сочетаний и нового рисунка в связи с каждой идеей. Художник есть посредник между людьми и их подсознанием, а потому он должен быть ясновидцем и хорошим психологом. Всё пространство наполнено ритмом цвета и звука. Я рисую, иногда не зная, что получится или во что выльется мой порыв. Только приблизительно знаю тему… Да, внешние впечатления у меня перевоплощаются в какую-то символическую форму, почти музыкальную. Пока что озёра, взлёты облаков, вулканы. Но ведь дорога, видно, приведёт меня куда-нибудь. Будет перевал через последнюю цепь гор. А что дальше?»

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Из альбома 1922 года.

Принятие живописи Флоренской происходит безусловно и сразу, но слова, чтобы говорить о ней, приходят потом. Первое слово об этой живописи — душа. Сама душа мира — очень тонкая и зыбкая материальность, взгляд и ощущения человека, сочувствующего миру и имеющего талант сочувствия. Материальный мир тает, оттаивает, у него появляются свойства, которых не было прежде, или они были открыты художнику, а теперь стали живописью и открыты всем. И тела истончаются, тают, становятся похожими на ту телесность, о которой говорят иконы и фрески, становятся тихими героями истории земли, постоянно думающей о небе, обращённой к небу и населяющей его.

6 декабря прошла встреча, посвящённая выставке Раисы Флоренской, организованной Музеем «Царскосельская коллекция» в выставочном пространстве Île Thélème.

В который раз убеждаюсь, что говорить о художнике, если хочешь сказать что-то, непосредственно относящиеся к его личности и его опыту, невероятно трудно. Стоит большого труда увидеть и перевести в слова саму индивидуальность, то есть, неповторимость художника и его способа видеть и чувствовать действительность и показывать её другим, представляя её такой, как сама жизнь, отнимая её у смерти.

Живопись Флоренской — это наблюдение и переживание состояний тончайшей, вибрирующей оболочки предметного мира, это текучая, плавящаяся, тающая, исчезающая материальность видимого, за которой открывается что-то совершенно иное, нежное и трепетное, как будто это сама его душа.

Душа мира. Душа, выраженная в живописи. Наверное, это самое близкое по смыслу определение творчества Флоренской. Сотворчество человека и природы, человека и бога. Искусство из области софиологии.