Цветы и школьные принадлежности — непременные атрибуты первого дня осени. И, конечно, осенние листья как символ нового времени года. Трудно представить, что эти рисунки сделаны без малого сто лет тому назад. С возрастом начинаешь очень остро чувствовать, как близко всё то, что в детстве казалось таким безнадёжно далёким! Какие-то сто лет! Да это вчера! Двести, смешно! Пушкин, Гоголь, Белинский, Тютчев, Некрасов, Достоевский…  Они только что были здесь, сказали что-то, и я не уверен, что они успели даже выйти за дверь, они ждут, как мы теперь, что скажем в ответ.

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Перо, чернльница и треугольник. 1930

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Цветы. 1930

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Осенние листья. 1930

Константин Васильевич Кузнецов (1886 — 1943) В школе. 1930-е. Гравюра на картоне.

Лето прошло. Город наполнился детворой.  Завтра первое сентября. С большой буквы — Первое сентября. Новый год, для кого-то новый учебный год, а для кого-то начало новой жизни. От всего сердца желаю вам сил и смелости начинать что-то новое, новый этап, новую жизнь, начинать заново, начинать сначала, сколько бы вам ни было лет, шестнадцать или шестьдесят, и пусть всё, что вы делаете, делается с любовью к людям. Удачи вам. Будьте счастливы, дорогие друзья!

Антон Станиславович Ястржембский (1884 — 1960) Переулок. Красный дом. 1910 е — начало 1920-х

Участник выставок «Ослиный хвост» (1912) и «Мишень» (1913), как и многие другие художники ларионовского круга, с 1922 по 1925 член общества «Маковец».

В 1910 году преподавал в Московском педагогическом институте, в 1919 в художественной студии в Сокольниках, с 1922 (или с 1921) года в Государственных свободных художественных мастерских в Нижнем Новгороде. В 1938 — 1941 и в послевоенное время до 1958 года преподавал в Текстильном институте в Москве.

Работы Ястржембского появились на рынке ещё в 1990-х, потом постепенно пропали, разошлись по разным коллекциям. Сегодня они стали редкостью. Очень сложно составить хотя бы относительно полное представление о художнике, и это далеко не единственный случай: рынок не нуждается в знании, он симулирует интеллектуальную деятельность, подчиняет себе культуру, подменяет художественную культуру культурой рынка. Рынок убивает историю и снова собирает её как обезжизненный механизм.

Татьяна Александровна Лебедева (1906 — 1980) Москва. 1930-е

На втором курсе Вхутемаса Татьяна Лебедева посещала мастерскую А.Д.Древина. В январе 1926 заболела тяжёлой формой скарлатины, не работала до конца учебного года, осенью перешла в мастерскую Р.Р.Фалька, но, по её выражению, «не нашла с ним общего языка», хотела бросить институт, но по совету отца перешла в мастерскую Д.П.Штеренберга, где подружилась с В.С.Алфеевским.

С ним Татьяна Лебедева оформила несколько замечательных книг, среди которых знаменитый «Парк культуры и отдыха» 1930 года.

В 2016 издательство Ad Marginem выпустило репринт этой книги. На сайте издательства, как и на других интернет-ресурсах, автором иллюстраций консультанты предлагают считать другую Татьяну Лебедеву — Маврину. Это ошибка, и ошибка тем более непростительная, что о своём сотрудничестве с нашей, московской Лебедевой в книге воспоминаний рассказывает и сам Алфеевский. У двух Лебедевых разные отчества: автор иллюстраций Татьяна Александровна, а Маврина Татьяна Алексеевна.

Татьяна Александровна Лебедева (1906 — 1980) Москва. 1930-е. Фрагмент

Родилась и с 1915 года постоянно жила в Москве. Её отец, Александр Николаевич Лебедев, инженер, в 1920-х преподавал химию на Текстильном факультете Вхутемаса. С благодарностью и любовью вспоминала свою школу в Кривоарбатском переулке, известную «хвостовскую» 7-ю опытную школу имени проф. Коваленского, где работали учителями истории профессора В.И.Пичета и Г.А.Новицкий, юрист профессор А.М.Винавер, астроном профессор К.М.Баев. Эту же школу закончил будущий президент АН СССР М.В.Келдыш.

Прекрасно знала французский язык, обладала ярким литературным талантом, о чём можно судить даже по коротким наброскам воспоминаний, опубликованным в 1982 году в 5-м номере Панорамы искусств.

Первыми учителями в живописи  были В.В.Фаворская и И.И.Чекмазов. Под их руководством по воскресным дням в 1921 — 1924 писала натюрморты.

Сразу после окончания школы поступила в московский Вхутемас. Первыми преподавателями были К.Н.Истомин и В.Л.Храковский.

Сегодня Москва попрощалась с Игорем Ясуловичем. Последний год его жизни был отмечен замечательной работой в «Скоморохе Памфалоне» Центра драматургии и режиссуры на Поварской. Его Ермий был единственным стариком, усталым, настоящим стариком среди молодых актёров, танцующих и поющих. И вот эта встреча разных энергий, темпераментов, разных языков — старости и молодости вплетала в богатую и красивую ткань спектакля особую, грустную нить, как будто на самом деле происходит не просто встреча поколений, а встреча времён, и эта встреча и есть история и вся культура как сама человечность и важный момент рождения настоящего. Это интонация безусловной историчности и подлинности того, что происходит сейчас и свидетелями чему являются все, каждый, кто присутствует при этом событии.

Тема старости как истории и самой жизни, в которой ничего не закончено и не решено до последнего часа, странным образом отразилась в этой последней роли Ясуловича: что-то такое значительное и настоящее, достойное и нужное. Светлая память.

Искусство советского периода замечательно тем, что под тонким слоем поверхностной, часто наносной, популяризируемой фасадной культуры живёт и клокочет масса событий и намерений, смыслообразование в которых не остановилось до сих пор. Оно отзывается в наши дни ощущением присутствия духа истории, мощного исторического импульса, заставляющего переживать сопричастность этому обращённому к нам, в будущее, прошлому.

Оно призывает нас видеть и различать смыслы, которые двигали историю. Они были живы тогда, живы и теперь. И самое главное, это искусство обращается к нам как напоминание о неравноценности смыслов и событий, которыми живёт человек. Это особенно важно в эпоху, когда реальность рассыпалась в бесконечном множестве текстов, заявляющих о своей равноценности, что звучит очень естественно в контексте культуры потребления. Нужны серьёзные усилия, чтобы люди заговорили о ценности и неравнозначности фактов культуры для самоопределения человека.

Константин Константинович Чеботарёв (1892 — 1974) Перед грозой. 1930

В 1922 году Антон Николаевич Чирков поступил в московский Вхутемас. Его учителями были А.А.Осмеркин, П.П.Кончаловский, И.И.Машков, Н.И.Шестаков, все четверо — замечательные педагоги, представители большой художественной школы, выросшей за годы короткой, но бурной истории существования «Бубнового валета». В 1920-х годах московский сезаннизм утратил дух радикального новаторства и  эпатирующего декадентства и стал языком глубокой и внимательной к действительности живописи. Хотя говорить о мире всерьёз оказалось совсем не просто.

«Старый сад» — ученическая работа, большой этюд, но в творческом наследии Чиркова есть некоторое число удивительных произведений, которые говорят о русском ХХ веке на языке, которым, мне кажется, недостаточно владеет современное искусствознание и, вобщем-то, не особенно стремится его понять. Поэтому художник остаётся загадкой, одной из особенно интересных, не совсем понятных, странных, таинственных фигур нашей истории.

Татьяна Алексеевна Маврина (1900 — 1996) Дома у железной дороги. 1927. Бумага, тушь. 29,2 х 30,9

С этими маленькими работами, то есть, с быстрыми набросками, часто бывает так: только начинаешь всматриваться — и видишь в них бездну смыслов и ассоциаций, может быть, потому что запечатлённое время предельно коротко, это то самое остановленное мгновение, в котором сходится очень многое, может быть, потоки всех времён, может быть, годы поиска и ожиданий художника.

Эта скорость значит для художника глубину проникновения в действительность, остроту понимания того, что сейчас, обыкновенно и незаметно, происходит что-то невероятное, что-то очень важное. И это событие становится искусством, когда касается не только одного наблюдателя, это касается всех нас, это касается меня как зрителя, может быть, в ещё большей мере.

Это то, о чём говорит Заболоцкий:

«Я разве только я? Я — только краткий миг

Чужих существований. ….»

Татьяна Алексеевна Маврина (1900 — 1996) Море в Гаграх. 1934

Линии ищущие, зыбкие, как будто детские, честные и неуверенные, как и формы — текучие, неопределённые, теряющиеся и возникающие в потоке света и преломлении воды. Самое поразительное в рисунках этого цикла — ощущение сложного пространства, в котором много воды, света, бликов, движений, жары, пространства, залитого слепящим солнцем, и всё это достигается такими простыми, вызывающе простыми средствами. Удивительно, очень смешно, как будто совсем несерьёзно, а получается наполненная подлинной эмоцией действительность, получается «реальность, данная в ощущении».

Николай Иосифович Витинг (1910 — 1991) Набросок портрета. Около 1930

Иссиня-белые седые усы, и такие же светлые и, как будто выбеленные и ничего не видящие, голубые глаза.

Этюд написан совсем молодым человеком и не важно, насколько уверенно художник моделирует форму и достаточно ли владеет техникой живописи, он одним штрихом, одним цветовым повтором создаёт интригующий и нетривиальный образ.

Бесцветные глаза зарифмованы с долженствующей быть белизной воротника и теряющими цвет волосами на лысеющей голове…

У Тима Бёртона в «Доме странных детей мисс Перегрин» так выглядели ищущие бессмертия белоглазые чудовища, которых возглавлял мистер Бэррон в исполнении Сэмюэла Джексона. И тоже петля во времени! Автор романа на самом деле собирал странные старинные фотографии? А это немного странная тоже уже старинная картина… хочется сказать, что она как всё настоящее искусство связана с настоящим временем особенными, иногда почти пугающими связями, как будто это и есть та самая реальность, которую никак не уловить.