Анри Картье-Брессон "Гамбург. Продавщица лимонов на рыбном рынке", 1952

В среду, 19 октября открылась выставка работ из коллекции Банка на Винзаводе. Она проходит в Зале красного. Для проведения выставки в зале осуществлены многочисленные работы, позволяющие экспонировать музейные произведения. Прекрасная работа архитекторов. Выставка называется Люди и город, концепция Вальтера Гваданини, президента научной комиссии «UniCredit & Art Project».

Поскольку в группу ЮниКредит входят банки Италии, Германии, Австрии и России, существует несколько коллекций произведений искусства, которые и были представлены на выставке.

Выставка о современном культурном пространстве. Оно сложное, неоднозначное, многоязычное, оно объединяет разные культуры, истории, времена и языки. Пространство экспозиции – это пространство диалога работ, принадлежащих разным эпохам и направлениям, разным культурным проектам и национальным школам. Это выставка не о Москве и ни о каком другом конкретном городе, но о том, как человек открывает для себя современное культурное/городское пространство. Москва, как город, ставший местом проведения выставки, скромно представлена двумя картинами из коллекции живописи 1920-х – 1930-х годов.

О чём мы думаем, что мы видим, когда приезжаем в новый город, сталкиваемся с новым культурным фактом, слышим новую речь? Как мы себя ведём, как реагируем, что говорим? Раскрываем замысел, находим план или хаос?

Хаос? Культура – всегда осознание хаоса, определение его границ, но никогда не хаос. Она может размышлять о хаосе, может переживать фантомную память о том состоянии, когда она не была собой, когда её не было, когда не было памяти; может играть в декадентские игры и называть их, как ей заблагорассудится. Городская среда может казаться хаотичной, может даже быть хаотичной, но никакое высказывание, даже если смысл этого высказывания «я есть хаос», не может быть хосом. Хаос – множество, точнее, безграничность неразличимостей. Человек, культура, искусство – это всегда способность различать смыслы, состояния и вещи.

Выставка не может быть не только хаосом, но даже хаотичной.

Детские книжки появляются из особой зоны языка, из особого языкового пространства: существует язык-посредник между двумя состояниями, между двумя мирами человека –  миром детства и миром взрослых людей; речь идёт о сосуществовании двух разных культур в одном месте и времени. На самом деле, всегда – на одной территории или в одном пространстве одновременно сосуществует много культур и их число постоянно увеличивается, но сейчас речь не об этом. Язык так называемой детской литературы – это динамит в системе описания реальности. То же можно было бы сказать и про кино, просто – или мне кажется? – объём этого культурного пространства чрезвычайно мал.

Фильм «Разбудите Леночку» снят в 1934 году по сценарию, написанному двумя талантливыми литераторами – ставшим в будущем известным драматургом, автором «Обыкновенного чуда», «Дракона», «Снежной королевы» и «Золушки» Евгением Шварцем и удивительным поэтом Николаем Олейниковым. В 1920-х годах оба автора создавали детские журналы «Еж» («Еженедельный журнал», с 1928 года) и «Чиж» («Чрезвычайно интересный журнал», с 1930 года), а также входили в круг писателей Обэриу – Объединения реального искусства, одного из самых значительных литературных объединений в России ХХ века, в центре которого стояли три поэта, каждый из которых – больше, чем глава в истории русской литературы – это Александр Введенский, Даниил Хармс и Николай Заболотский.

В жизни они были друзьями, что давало им право постоянно шутить друг над другом. Евгений Шварц – этот той самый Шварц, о котором Олейников пишет в стихотворении «Генриетте Давыдовне» в 1928 году:

Я влюблён в Генриетту Давыдовну,

А она в меня, кажется, нет –

Ею Шварцу квитанция выдана,

мне квитанции, кажется, нет.

Ненавижу я Шварца проклятого,

по которому сохнет она!

За него, за умом небогатого,

Замуж хочет, как рыбка, она.

Дорогая, красивая Груня,

Разлюбите его, кабана!

Дело в том, что у Шварца в зобу не…

Не спирает дыхания, как у меня.

Он подлец, совратитель, мерзавец –

Ему только бы женщин любить…

А Олейников, скромный красавец,

Продолжает в немилости быть.

Я красив, я брезглив, я нахален,

Много есть во мне разный идей.

Не имею я в мыслях подпалин,

Как имеет их этот индей!

Полюбите меня, полюбите!

Разлюбите его, разлюбите!

Сквозь призму такой литературы детский фильм тоже становится историей, полной неочевидностей, несуразностей и несоответствий. Чрезмерный дидактический пафос истории не уничижает, а напротив, усиливает и соблазняет ценностью прочитанной ночью книги, ценностью сновидения как некоей альтернативной истории, альтернативной реальности, которая сближает мир детства с очень взрослым, очень старым миром ночи, с культурой ночи, с ночной жизнью, оппонирующей системе ценностей дня. Молодая женщина, попадающая в фильме в мир детей, которые учат её правильному поведению – это условность, это странно и не совсем естественно, и так, с этого первого кадра начинается сопоставление и различение условного и безусловного, и этот условный мир, мир школьной дисциплины и распорядка дня вырастает в систему абсурдной реальности. За нравоучениями всегда кривляется праздник непослушания.

[Киносреда 12 октября 2011 Москва, Хохловский переулок дом 7, Китай-город 20.30.]

Есть необходимость продолжить разговор об этом фильме. Я настаиваю на том, что фильм необычный и важно, что он появился, и я знаю, что режиссёр очень много внимания уделял картинке, то есть, языку, фильм должен звучать как беседа хорошо знающих друг друга людей, когда собеседники не испытывают необходимости точно описывать события и состояния, они заботятся только о наиболее адекватном и точном выражении своих мыслей и доверяют тому, кто слушает, то есть, тот, кто слушает всегда слышит больше, чем ты можешь сказать словами, собранными в предложение, за связностью которого стоит грамматика. Такой язык не может быть ни условным, ни приукрашенным, потому что это не для аудитории, это для себя и больше того – это тому, кому ты веришь; поэтому эстетика изображения стремится к скромности,  как бы это слово не было противно миру кино; я знаю, что режиссёр делал неяркий ровный не-цвет; в день премьеры в Художественном, благодаря не очень высокому качеству аппаратуры в зале, цвет ленты посерел, стал неярким, изображение приблизилось к замутнённо-серому московскому свету, ровному и свободному от нелепого расцвечивания, раскрашивания. Второй раз я смотрел картину в Пяти звёздах, там изображение много лучше, и там, к моей досаде, вдруг появились странные цветовые пятна, которые в титрах называются «цветовым решением фильма», кажется, и сразу зазвучала совершенно неуместная манерность, стало как-то неловко, потому что это против логики фильма, этого не может быть, это упраздняет и обессмысливает первоначальное решение, это как-то вульгарно; я не боюсь этих слов, потому что мне всё равно очень нравится этот фильм,  просто это замечательный и печальный пример того, как стремлением заинтересовать самый широкий круг зрителей, как желанием стать или сделать работу привлекательнее можно испортить интересный авторский фильм, и это очень помешало режиссёру, но всё равно я – как многие многие зрители – чувствую глубокое режиссёрское намерение и серьёзность актёрской работы; даже с этими переделками фильм открывает очень важный регистр звучания современного мира – он очень jazzy; смотреть это кино – как слушать джаз, Арт Блейки and the jazz massengers, Ли Морган или Майлс Дэйвис; просто испытываешь чувство неловкости за тех, кто боится деликатного, скупого, документализированного изобразительного языка, это так странно, он не нуждался в украшениях и современные зрители с большим вниманием и пониманием отнеслись бы к режиссёрской версии. Может, так?