Звонил Юрий Савельевич Злотников. Сказал, что выставка Константина Коровина в Третьяковской галерее провоцирует размышления и рассуждения о разнице между европейским и русским искусством, о том, что он назвал разностью латинского и русского мышления.

В частности, он сказал, что в противоположность организованности, отчётности и стремлению к упорядоченности латинян, русское искусство – воспаряющее, мечтательное, его смысл – ощущение стихийности.

В этой связи много говорили о Чекрыгине, Фаворском, Жегине; и о Сезанне. О Сезанне Юрий Савельевич сказал, что тот создаёт не среду множественностей, как это делали импрессионисты, а иное, новое явление, в котором вырастает значимость единичности.

И ещё он очень интересно сказал о Рублёве, сказал, что многие смыслы его удивительного искусства скрыты от нас, живущих сегодня. В продолжение темы старого искусства говорил, что Феофан Грек погружает зрителя в поток духовной практики, а ЭльГреко – атакует действительность, и вслед за ним точно так же атакует явления Чекрыгин.

Такие новости.

К. Ф. Богаевский. Гора Святого Георгия, 1911

Так называлось общество художников, появившееся в Москве в 1924 году. В разделе Статьи появился небольшой материал об этом обществе, точнее, несколько коротких записок, которые я сделал, когда готовился к лекции на эту тему. Мне кажется, там есть очень любопытные моменты и я с удовольствием прочту эту лекцию, когда Группа людей решит, где она состоится.

Такое название художественного объединения безусловно связано с названием одного из популярнейших романов рубежа девятнадцатого – двадцатого веков, и мы с рядом товарищей, с группой людей, приступили к переизданию текста этого романа с иллюстрациями Р.Н.Барто, точнее, с параллельным рядом акварелей, которые художник собрал в отдельный альбом в 1922 году и которые будут играть в нашем издании роль иллюстраций. Р.Н.Барто не был члено общества Жар-Цвет, но этот цикл акварелей очень точно соответствует настроению и отчасти сюжетным линиям романа, о котором мы поговорим ещё много раз.

А членами группы Жар-Цвет были Богаевский, Петров-Водкин, Волошин, Чупятов, Фалилеев, Рыбников, Добужинский, Калмыков, Захаров, об очень многих художниках мне и вовсе ничего не известно, и очень хочется узнать, группа удивительная. Об этом, собственно, и опубликованный в Статьях набросок.

Георгий Щетинин. Смерть. Контртитул, Начало 1960-х

В разделе Проекты появился новый материал, рассказывающий об очень важном этапе работы Г.А.Щетинина над сборником стихов Франсуа Вийона: эскиз макета книги стихов Франсуа Вийона. Точнее, один из эскизов, но сохранившийся в относительной полноте. Публикуемые работы относятся к началу 1960-х годов и по ним мы можем судить о том, что в уже это время появились основные персонажи визуальной истории, сопровождающей стихи Вийона в щетининской интерпретации – Геката со сворой собак, Богородица, Уран и оскопляющий его Кронос… Рисунки поразительные. В этом цикле происходит соединение минималистического и одновременно предельно брутального знака со сложной многофигурной композицией, и в результате рождается книга как целостная история, как живое тело, как живая история поэта. Здесь ещё нет образа Крылатого как метафоры Поэта – он появится немного позже, но драматическая история жизни поэта уже есть, есть удивительная по напряжению и откровенности метафора жизни поэта как страшной катастрофы, закрывающей историю одного мира и открывающей историю другой, новой культуры.

Георгий Щетинин. Женщина с обнаженной грудью. 1990-е

Во втором номере журнала ДИ текущего года опубликована статья о Георгии Александровиче Щетинине. Статья вышла в редакторской версии, то есть с большой редакторской правкой и сокращениями, что, может быть, только улучшило её, но не всегда опубликованное совпадает с тем, что есть в тексте на сайте. Я выражаю благодарность редакции за то, что информация об этом художнике вышла в свет. Это первая публикация в профессиональной российской печати. Так получилось, что последние полгода стали временем открытия этого художника, очень важного для русского искусства.

Мне кажется, что контекст, в котором появляется этот материал в журнале, очень странен, контекст ему очень враждебен; то есть, в прямом смысле – то, о чём там говорится, странно звучит в окружении текстов, рассуждающих о современном искусстве. Почему странно? Потому что он как будто написан на другом языке, всё это как будто происходит из другого языка. Любопытно, как увидели этого художника участники многочисленных диалогов, из которых, по сути, и собирается этот новый журнал? И увидели, услышали хоть что-нибудь? Или эта история показалась им еще одной фигурой отсутствия в русском искусстве? Если читать эти диалоги, обращаешь внимание на то, что их участники очень часто говорят об отсутствии. А на самом деле – чьё это отсутствие? Кто отсутствует и где? Я имею ввиду, что слишком часто и все мы принадлежим таким разным культурным потокам и состояниям языка, что просто не чувствуем присутствия другого…

На прошлой неделе, когда город лихорадило праздничными днями, непривычным летним теплом, ливнями и политическими убеждениями, мне надо было оказаться на улице Ясеневой, в районе станции метро Домодедовская. В этих уже старых новых районах блочные дома умеренной комфортабельности заросли высокими, до пятого этажа, деревьями. Там сохранилась навсегда особая дневная пустота спальных районов семидесятых годов – города, за которым всё ещё читается продуманный масштабный архпроект и единый план городской застройки, но который незачем и некому показывать, города, живущего согласно своему особому распорядку приливов и отливов человеческой массы – на работу, учёбу, спать. Войдя в подъезд дома, облицованного с торца белой и жёлтой плиткой, я обнаружил лифт в состоянии ремонта и пошёл пешком на шестой этаж, сопровождаемый грохотом инструментов монтёра и запахами, противостоящими кисловатой доминанте общего мусоропровода. Как раз на площадке перед мусоропроводом между вторым и третьим этажами произошло нечто, о чём я и хочу рассказать: две стены – справа от окна и вторая, напротив мусорки, были исписаны фламастером – средней величины буквы были написаны достаточно аккуратно, но самое поразительное, что вглядевшись в начальные слова текста, я увидел, что это большой фрагмент из Владимира Маяковского, «Облако в штанах»: «Мама? Мама! Ваш сын прекрасно болен! Мама! У него пожар сердца. Скажите сёстрам, Люде и Оле, – ему уже некуда деться. Каждое слово, даже шутка, которые изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома. Люди нюхают – запахло жареным! Нагнали каких-то. Блестящие! В касках! Нельзя сапожища! Скажите пожарным: на сердце горящее лезут в ласках. Я сам. Глаза наслезённые бочками выкачу. Дайте о рёбра опереться. Выскочу! Выскочу! …» и так далее.

Что-то удивительное ждёт этот город, если дети говорят о любви этими словами и пишут их на стене в подъезде. Что-то поразительное живёт в нашей культуре и обещает что-то, когда  мы ужасаемся тому, что стало с театром, искусством или литературой, достаточно посмотреть в сторону – там, рядом, живая культура, там есть жизнь. Так получается, что этот подъезд в доме на улице Ясеневой – самое сильное культурное впечатление и самое важное для меня событие культурной жизни Москвы последнего времени.