Звонил Юрий Савельевич Злотников. Сказал, что посетил выставку Караваджо, смотрел её вместе с Никоновым. Он втянул меня в долгий разговор о телесности и жестокости – Караваджо – запада – эпохи и стал говорить об Александре Иванове. Среди прочего он сказал, что мы очень недооцениваем Александра Иванова, который «масштабен изнутри» так же, как масштабен Андрей Рублёв. «У Караваджо есть темперамент, есть физика, есть тело, но масштабность – у Иванова», — так он сказал.

Он говорил об особенности русской художественной культуры, которую начинаешь особенно ценить, когда стоишь лицом к лицу с западной эгоцентричностью, когда встречаешься с  тем, что он назвал «некоторой сосредоточенностью на себе». О том, что в русской культуре и русском изобразительном искусстве присутствуют лиризм и эллегизм, о том, что её фигуры легче и бесконечнее и о том, что русскому искусству присущи мягкость о созерцательность.

«Очень важно знать, какой мир ты олицетворяешь», — сказал Злотников в завершение этого разговора.

Какие странные вещи начинают происходить, когда художники позволяют себе даже не рассмеяться, а просто улыбнуться или последовать за неоправданной догадкой. К.С.Петров-Водкин всегда кажется таким серьёзным.  Но историю о том, как возник странный автопортрет К.С.Петрова-Водкина с Пушкиным и Андреем Белым или как К.С. Петров-Водкин писал групповой портрет писателей в Детском селе в 1932–1934 годах и что из этого получилось, можно было бы назвать в духе обэриутов его собственными словами:

«У меня с Пушкиным были большие недоразумения»

Петров-Водкин рассказывает:

«Я начал бытовую картину из жизни советских писателей. Взял Толстого Алексея, парень он веселый, читает прекрасные, несколько грубоватые (ведь время-то было грубое!) отрывки из “Петра 1”… Рядом сидит Константин Федин. Человек иного художественного направления. Он плохо слушает Толстого. Дальше сидит Вячеслав Иванович Шишков, он просто слушает.

Ничего у меня не вышло. Андрей Белый жил тогда в Детском Селе. Я сажаю Белого и перетасовываю персонажи в картине. Дальше начинается чехарда, из-за которой я чуть не поссорился с моими друзьями-писателями. В процессе работы я почувствовал, что комизм, бытовая шуточка неуместны, когда мы сопоставляем мастеров. Белый вошел, сел, взял в руки папиросу. Он взял ее с заднего конца, разминал ее, потому что в те годы папиросы были сырые, и потом обнаружил, что она пустая: это с ним часто случалось. Он взял коробку спичек и вертит ее в руках. Я начинаю чувствовать, что он осложняет ритм произведения. Долго я бился, но ничего не выходило.

Однажды я вдруг неизбежно почувствовал, что на картине нужен Пушкин. …Началось “испытание певцов”.

И вот у меня пошла перетасовка: то один выскочит, то другой, а Пушкин сидит в сторонке и, как утверждали видевшие этот холст, хорошо сидит. Таким образом, все прыгали, все уходили. И вот остались у меня вдвоем Андрей Белый, нанизывающий Пушкина на спичечную коробку, и пустота. Думаю: кого-то надо здесь посадить. Может быть, Блока? Нет, Блок не сидит… И вот тогда я с полным остервенением, по итальянскому принципу XIV века, начал писать автопортрет. Получилась картина “Пушкин, Андрей Белый и Петров-Водкин”». («Пушкин и мы: беседа в редакции». Литературный современник, 1937, кн.1, с.с. 214 – 215)

Художник говорит, что «комизм неуместен», а ведь не остаётся ничего, потому что и не было в этой ситуации ничего, кроме комизма. Складывается впечатление, что эту историю могли бы рассказать Константин Вагинов или Даниил Хармс. Разве не похоже это «то один выскочит, то другой» на известный хармсовский анекдот из жизни Пушкина, который заканчивается словами: «сидят они за столом; на одном конце Пушкин всё время со стула падает, а на другом конце – его сын. Просто хоть святых вон выноси!» Только у Петрова-Водкина наоборот.

Эта картина, известная под названием «Пушкин читает» или «Пушкин, Андрей Белый и Петров-Водкин» сохранилась для нашего времени в виде фотографии начала тридцатых годов. Некоторые специалисты уверяют, что она жива и находится в какой-то американской коллекции. Загадка. И удивительная интонация в творчестве Петрова-Водкина.

Kārlis Padegs "Self portrait with a rose", 1932 г

В Москве в ГМИИ им. Пушкина закрылась выставка «Синего всадника». Справедливо было бы, если б она называлась «В.Кандинский и художники «Синего всадника»». Выставка позволяла составить представление о том, как менялся взгляд В.Кандинского с 1902 года, пережить вместе с ним крутые переломы в 1907, 1909 и 1911 годах; поразиться тому, как современна эта живопись. Жаль, что совсем не было работ Шёнберга, хотелось бы увидеть больше Марка, Макке, одной работы Клее, конечно, мало. Проследив генезис Кандинского, хотелось бы вместе с ним увидеть развитие других мастеров группы и перемены, происходившие с ними. Кураторы сосредоточились на Кандинском. Спасибо; всё равно выставка замечательная.

Я слышал, как две девушки, стоя перед работами А.Явленского, говорили друг другу: «Вот это живое, а у Кандинского всё от ума…» Неправда. На Кандинского надо настроиться, надо попасть с ним в одну волну – он уносит, он так звучит, что раз навсегда меняет видимый мир.

Kārlis Padegs “Madonna of Marijas Street”, 1932

А в Риге закрылась выставка Карлиса Падегса (1911 – 1940), удивительного мастера, денди из богемы, автора «Мадонны с пулемётом» (1932), похожего на героя Оскара Уайлда. По настроению – вызывающе декадентского и ироничного; как интересно сквозь его внешнюю  манерность, распущенность, даже развращённость и какую-то презрительность, сквозь весь этот его мизераблизм звучит антивоенная, антифашистская гуманистическая тема, говорящая о том, что вызов внешней нравственности является выражением глубинной личной ответственности за судьбу мира.

Выставка, даже две выставки – «Хрупкий вызов» и «Падегс и гражданская мадам» проходили одновременно в Латвийском национальном художественном музее.

В нём есть что-то, что, мне показалось, связывает его с Константином Суряевым из «Цеха живописцев», но сначала, конечно, вспоминается Эгон Шиле. В Латвии его сравнивают с эстонцем Эдуардом Вийральтом.

Читая отзывы на эту выставку можно восхищаться интересом аудитории к этому автору; я поражаюсь тому, как умеет увидеть и полюбить рижский зритель сегодня этого художника, позёра и маргинала. Я мечтаю о том времени (и сам не верю в то, что оно прийдёт), когда мы в России с такой бережностью станем относиться к своим художникам. Русская культура – это удивительное сочетание богатства и нищеты, неоправданной ничем расточительности, когда речь идёт об истории культуры, спокойного разрушения памятников ради прибыли нескольких граждан, из которых вдруг собирается целый народ и копошения вокруг ничтожных фигур оплаченного искусства; а если к этому прибавить безразличие и бесчувственность к содержанию художественных произведений, то получается, что нам всё равно, что называть своей культурой, нашим искусством, как будто это кто-то сделает за нас. И сделает, только своё, и будет собой. Так иногда думается.

Мы будем мёрзнуть в очередях на выставки привезённых знаменитостей. Но пока мёрзнем, может быть, у культуры есть шанс.

«Король-рыбак» (The Fisher King, 1991)– это самый романтичный и самый пронзительный фильм Терри Гиллиама. Хотя, очень может быть, многие со мной не согласятся и скажут – самый романтичный и пронзительный фильм Терри Гиллиама – это «Бразилия». У меня нет аргументов, чтобы спорить с этим утверждением. И тем не менее.

Этот фильм – подробная карта и план мероприятий для всех, кто когда-нибудь думал пуститься на поиски Святого Грааля или Шамбалы. Это настоящий магический фильм для взрослых, хотя в нём как будто нет ничего магического. В нём и на самом деле нет ничего, кроме реальности. Ничего волшебного? можно сказать и так, хотя в то же время это настоящая волшебная история для детей, которые читают сказки, потому что чувствуют, что мир полон тайн и чудес, и которым, по счастью, уже дано понять, что чудеса происходят не потому, что ты родился в семье волшебников или потому что существует волшебная палочка и тебе сказали, где она продаётся – в этом как раз подлость известной истории про маленького волшебника из Хогвартса, избегавшего пользоваться контактными линзами. Прикосновение к тайне – или к чуду – не где-то, где нас нет и быть не может, нет, это – здесь и в самих нас. Главное, эти взрослые и дети знают, что не нужно тратить время на поиски тайной книги с магическими заклинаниями. Все волшебные слова произносятся каждым из нас по сто раз на дню. Тайные книги лежат в школьных библиотеках. Все настоящие книги говорят об одном и том же – и говорят они чудесные вещи. Важно услышать, а для этого достаточно поверить. Об этом кино. Хотя, как всегда, и чём-то совсем другом.

В этой картине Терри Гильам возвращается к легенде о короле Артуре, рыцарях Круглого стола и о поиске Святого Грааля – любимая тема творческого коллектива, участником которого он являлся в начале 1970-х. Это известные Monty Python. Этой же теме посвящён известный фильм Monty Python & The Holy Grail (1975), и режиссёром его тоже был Гиллиам. И конечно, это излюбленный сюжет огромной европейской эзотерической традиции.

Этот фильм о тонкой грани, которая разделяет реальность на очень разные состояния – когда она или «кто-то» манипулирует человеком и когда человек делает то, что другим – и ему самому в других обстоятельствах – кажется невозможным. Это фильм о совершенных инструментах управления реальностью, и это, кончно же – вера и любовь. Да, и надежда. И способность осознать и принять свою ответственность за происходящее. И небезразличие, то есть, дружба, наверное. Как в шварцевской «Золушке». Фильм о том, как делать чудеса. Практическое пособие. Всё просто.

Это фильм-притча; он рассказывает о том, о чём говорят многочисленные системы и школы, которые учёные называют психотехниками, а их адепты – тайными знаниями или герметическими учениями.

Например, все, занимающиеся йогой – а среди нас очень много людей, занимающихся йогой – знают историю, которую я в двух словах расскажу тем, кто и не думал ею заниматься: в одной из многочисленных школ, где ученики старательно штудировали полные мудрости и тайных знаний книги и очищали свой ум долгими медитациями, где они дисциплинировали своё тело упражнениями, и проводили целые дни в буквальном исполнении переданных им знаний и правил, существовало предание о некоем старце, о том, кому открыты большие тайны, кого в монастыре называли святым и кто жил совсем рядом в уединении на одном из островов не так далеко от монастыря. Один из учеников мечтал утвердиться в своей вере в правильность избранного пути, поэтому он хотел во что бы то ни стало своими глазами увидеть чудесного наставника. Однажды он взял лодку и поплыл к острову. Он без труда нашёл прославленного старца, но каким ужасным было его разочарование, когда во время совместной практики он увидел, что тот делает не правильно даже очень простые вещи, которые хорошо известны самым молодым ученикам, не точно соблюдает установленные правила … Он чувствовал чудовищную неловкость. Он попробовал исправить, насколько считал необходимым, очевидные ошибки в практике старика, скоро попрощался, сел в лодку и поплыл обратно, с грустью думая о происшедшем. Из размышлений его вернули в окружающую действительность громкие шлепки. Он поднял голову и увидел, как по воде, перепрыгивая через волны, шлёпая ногами, бежит за лодкой тот самый старик, машет ему, и кричит: «Подожди, подожди, покажи ещё раз, как ты сказал, как это надо делать, покажи, как этому надо учиться?»

История смешная и печальная. Точно такая, как «Король-рыбак». Можно очень много и долго говорить об этом фильме – о прекрасных актёрских работах и о том, сколько подражаний он вызвал – в том числе и в России. Много разных вещей. Мне бы очень хотелось, чтобы сегодня мы снова говорили о таком кино.

Василий Коротеев Из серии "Воробьевы горы", начало 1960-х

С Новым годом, теперь уже окончательно и на целый год – с Новым годом. Пусть год будет долгим и хорошим. Спасибо всем, кто иногда приходил читать эти записки и статьи и особенно всем, кто принимал участие в наших беседах о художниках.

13 января день рождения художника Василия Андреевича Коротеева (1906 – 1969). Ему будет посвящена первая лекция на Винзаводе в этом году. О нём же мы станем беседовать в Студии 7, нашем обычном месте. Думаю, встреча состоится в конце января. А пока в студии в Хохловском переулке фильмы Monty Python. Мне кажется очень симптоматичной неоднозначная реакция аудитории на эти работы. Любопытно, что какие-то формы и смыслы высказываний, которые были острыми в английском обществе 1970-х, и нам казались остроумными двадцать пять лет назад, сегодня становятся эпатирующими и дискуссионными в новом российском обществе. Как меняется культурное пространство. Сколько различных и несовпадающих потоков идей, смыслов и намерений. Очень хорошее время для работы, снова хорошее время для всех, кто занимается творчеством. У нас много дел в этом году.

Пейзаж Василия Андреевича Коротеева, который воспроизведён на нашей новогодней открытке, был написан им на Воробьёвых горах и входит в замечательный цикл Воробьёвки 1950-х – 1960-х годов. Наверное, это вершина творчества Коротеева.

Кстати, об открытках. Это важная часть нашей издательской программы Новая История Искусства. Те открытки, что появляются в Студии 7, увидели свет благодаря заботе/работе Милы Морозовой. Большое спасибо ей за помощь.

Ещё раз – с Новым годом!