В пятницу 24 июня на Винзаводе в мастерской известного фотографа Михаила Королёва  прошла вечеринка – вернисаж группы Холодки – и в течение вечера почти все работы с выставки были проданы.

Вчера, 28 июня – вторая выставка, точнее, второе выступление компании – и снова успех.

Феноменальный результат. Это могло произойти только потому что не подразумевалось как действие в границах мира искусства.

Я знаю людей, которые во всём, что есть в жизни, видят, умеют видеть и чувствовать нечто, что превращает жизнь в творчество, может быть, в акт творения. Может, это и есть современное состояние искусства? Мы давно говорим о том, что это искусство больше зависит от зрителя, чем от автора. И насколько точно я знаю, что такое – «современное»? Есть много людей, для которых Гойя, Брейгель, Блэйк и Леонардо так же современны, как современны Гоголь и Достоевский, я не говорю о современности Баха и Шостаковича. Они становятся центрами, вокруг которых формируется – формулируется мироощущение и миропонимание современности. Или о современном искусстве не стоит много говорить? То есть, не надо ограничивать искусство пространством профессионального или любительского обсуждения, пространством текста, не надо воспринимать его сквозь пространство комментирующей литературы. Не надо его декларировать. Его надо воспринимать. Им надо жить. Это состояние – ума или диалога. Комментарий не может быть задачей, которую ставит перед собой зритель, если он не критик. Кстати, это беда критиков, когда они ограничивают собственное восприятие искусства анализом и комментированием.

Современное искусство существует для того, чтобы человек начинал говорить, будто говорит своим языком, будто бы сам подбирает и складывает слова, чтобы приходил к очевидности того, что Вначале было слово. Потом эта очевидность исчезает, потом снова возвращается. Но это его существование. Он существует не по поводу чужого творчества. Это он сам.

Концепция? Это напоминает акционизм 1980-х, но это не концепция. Заговор? Пусть заговор. Хотя это не заговор. Это всё ещё творение мира. А о чём ещё говорить?

Совершенно не уверен в том, что искусство должно принадлежать. Во всяком случае, появляться, чтобы принадлежать. То, что справедливо для антикварного рынка, не распространяется на этику живого настоящего. Оно должно говорить, оно со-общает; впрочем, очень даже может быть, что оно не должно. В конце концов, искусство – это  отношение с миром, отношения между людьми, поэтому способ существования искусства в специально отведённых для этого местах и форматах – это  условность. А искусство – область безусловного. Современное искусство отстраняется от индустрии развлечений, потому что развлечению противопоставляет полноту проживания настоящего, переживания человеком того, что происходит в его жизни сейчас, что рождается и снова наполняет его ощущением ценности личного действия как атома культуры. И аналогия с физикой и энергетикой уместна. Мир изменяется.

Холодки. Это искусство, собранное из визуальных клише и текстов, из которых собирается диалог старых друзей; так говорится что-то важное, когда не выбирают слова. Мы говорим так, цитируя любимые фильмы, книги, слушая музыку, которую слушали 30 лет назад. Это не для «зрителя» и «слушателя», это для нас, это мы. Это не «искусство», это не продукт, это не сделано, чтобы быть искусством, это происхождение культурного пространства из частного случая творчества; правда, так рождается человечность – как бы это здесь не звучало.

Сегодня искусство появляется в пространствах повседневности и зависит от личного намерения человека, переставшего быть потребителем искусства. Он его проживает, он им живёт.

Даже будучи осознанными и снятыми, штампы поп-культуры остаются знаками времени; современность научилась пользоваться ими, разбирая их и собирая себя из границ, на которых встречаются множественные личные пространства современных людей. Мы не идентифицируем себя с фактами поп-культуры, но мы проштампованы ей. Когда мы пользуемся этими штампами, когда вытаскиваем их из себя, мы можем только смеяться над собой, мы понимаем, что появляемся в собственном поступке, и в нём находим творческое начало, и исчезаем в продукции массовой культуры.

Спонтанное творческое действие – мотивация выставки группы лиц, выступающей под названием Холодки. Они спокойно и весело обращаются с банальностями и социальной ответственностью, они абсолютно вне какой бы то ни было риторики и их «произведения» – только опознавательные знаки действия – художественного или нехудожественного – не важно – оно непосредственное и действительное; форма вообще не важна.

Важна жизнь, которая проживается как факт культуры, можно сказать, как событие искусства, опять-таки, как бы это не звучало; важна жизнь, которая осознаётся как факт культуры, а всякая предметность – это сигнал, говорящий о том, что мы, каждый из нас, людей повседневности, не только присутствует, но и сам работает над своим «произведением» этого искусства.

Это искусство живо в пространствах непосредственного общения, прямого общения через искусство или по поводу «искусства», точнее, по поводу того, что людей объединяет не потребление искусства, а его создание. Поэтому так часто смешны и убоги гигантские музеи и центры современного искусства, когда там консервируются обессмысленные поверхности творческих действий и намерений, это чучела. Обращаясь к корпоративной среде, актуальное искусство теряет смысл и становится профессиональной деятельностью.

Это пародия на современное искусство. Пародия на мемориальный комплекс современного искусства.

В пятницу в мастерской Михаила Королёва прошла первая выставка группы. На выставке одного из участников коллектива спросили – А какие вы холодки, круглые или прямоугольные? Он ответил – Мы смотрим в суть. Мы сосательные.

В галерее Ковчег проходит выставка «Мешает жить Париж». Одна из лучших выставок в сезоне. Настоящая удача. И дело не только в том, что обязательно надо увидеть этих Руо и Синезубова и Софронову. Кураторы сумели собрать выставку на звучании глубокого культурного диалога, проходящего сквозь десятилетия. Русские художники изучали французский язык и старательно выполняли свои домашние задания, но диалог об искусстве между Россией и Францией совершенно не укладывается в систему отношений учителя и ученика. Глубокий комплекс провинциальности русского искусства в ХХ веке стал фоном возникновения интимного, иногда почти аутичного, и в этой интимности, а тем более – в своём аутизме пронзительного до боли, до Откровения искусства. А как могло быть иначе, когда искусство появлялось только ради этого появления, только ради самого своего существования, как звучания человеческого голоса и поименования реального мира? Это искусство создавало не одну среду обитания, оно создавало саму реальность. Это творение мира. Искусство –  движение в сторону реальности и поэтому всегда было действием относительно границ реальности. Французская живопись существовала в пространстве между вернисажем и эксгибиционизмом. Это искусство прекрасно, когда нарушает закон, и оно не стремилось быть учительством, просто русская культура ХХ века искала и видела в искусстве учение. То, что происходит с Марке и Руо в 1920-х годах, отвечает логике искусства, живущего в парижской галерее своего времени; русское искусство – другое, оно всегда «другое», и этим оно ценно, то есть, в этом его смысл. Где, как не на этой выставке, обсудить прозвище «русского Марке», данного много лет назад Антонине Софроновой? Где поговорить о разнице между органным звучанием Руо и экстатическим Романовичем? Всё это очень интересно. Ещё раз – спасибо галерее Ковчег.

17 июня прошла лекция в зале в Хохловском переулке, 7, фактически она закрыла учебный год. Две лекции,или, точнее, две беседы, которые состоялись здесь в апреле и июне были для меня самыми важными в прошедшем сезоне. Мы говорили о том, какие смыслы открывает в себе новое время, когда обращается к искусству ХХ века, о том, что история искусства – это результат работы корректора, может быть, редактора, но главное, о том, что современность многообразна, и что современная культура состоит из множества культур, и у каждой из этих культур своя история. Мы говорили о той истории искусства, которая избегает политической цензуры, более того, она вообще избегает диалога с политикой или существования в пространстве, которое ограничивается нормативностью властно-бюрократического комплекса. Мы говорили об искусстве как о языке человека, размышляющего и себе и своей свободе. В разные времена – восемьдесят, девяносто лет назад и сейчас. Это искусство сегодня более всего обращается к новому поколению.  Удивительно, но в его языке и его историях слышится много того, о чём – в силу разных причин – умалчивают современные художественные практики. Культура и есть диалог разных языков, языков разных времён или мест. Важно, что мы говорим, о чём мы говорим сегодня – таким и становится настоящее.

Я очень ценю внимание и интерес аудитории Киносреды. Пытаться спорить за внимание аудитории с кино – дело почти безнадёжное, но мы пробуем. И за это спасибо как раз всем, кто принимал участие в наших встречах. И ещё раз – спасибо Саше Аневскому, он всё это организовал.

Чупятов Леонид Терентьевич (1890-1941) Рабочий, 1928

В пятницу 17 июня вечером в зале в Хохловском переулке пройдёт вторая лекция, точнее, беседа из цикла «Языки искусства ХХ века». Это продолжение темы, которую мы начали в апреле, продолжение разговора о том, каким видится сегодня культурный ландшафт первой половины ХХ столетия, какие факты истории искусства сегодня приобретают особую значимость и привлекают к себе повышенное внимание исследователей. Мы говорим о том, что каждое время создаёт свою историческую дисциплину, а те нормы описаний и иерархии фактов культуры, которые были непререкаемы двадцать лет назад, сегодня видятся только как материал для нового исторического анализа.

Мы говорим о том, что история русской культуры ХХ века написана таким образом, что делает заметными преимущественно политические и обезличенные, то есть, второстепенные культурные факты; современность открывает историю искусства как огромное пространство личных историй, намерений и открытий, и видит в этих мало проговоренных фактах смысл и мировое значение этой культуры. Именно поэтому мы говорим о многоязычии, о полифонии художественной культуры России в двадцатых – тридцатых годах прошедшего столетия, различая в этом пространстве множество самостоятельных художественных практик, индивидуальных голосов и почерков, из которых собирается всё ещё мало знакомое современности прекрасное, богатое и человечное искусство.

В пятницу основной темой беседы будет изображение художниками двадцатых – тридцатых состояний полёта, осмысление темы полёта человека – во сне и наяву.

Алексей Васильевич Каменский. Из цикла "В саду", 1980-е

23 июня в Открытом клубе по адресу Спиридоновка, 9/2,  выставка работ Алексея Васильевича Каменского, одного из патриархов неофициального искусства 1960-х годов, московского художника, принадлежащего матиссовской линии в понимании и развитии языка искусства ХХ века. Его творчество – живая связь современной живописи с культурой русского авангарда.

Художественный метод А.В.Каменского предполагает создание больших открытых рядов изображений. То есть, рисунки, пастели, темперы и большие живописные холсты складываются в серии, которые раскрывают перед зрителем пространство искусства как бесконечный диалог «автора» с «произведением». Это на самом деле – диалог, то есть, взаимное влияние друг на друга произведения и автора. Серийность заставляет зрителя задуматься и над тем, что в искусстве значимо пространство между произведениями, то есть паузы и пустоты так же важны, как и сами предметы искусства.

Алексей Васильевич Каменский. Из цикла "В саду", 1980-е

Однако выставка в Открытом клубе не предполагает демонстрацию метода работы сериями – такие выставки здесь планируются в будущем. Настоящая экспозиция – это представление ограниченного числа замечательных работ, выполненных в технике пастели и чёрно-белого рисунка тушью на бумаге, работ, которые можно смело отнести к шедеврам, созданным художником в 1960-х – 1990-х годах.

Поздняя поэзия Николая Заболотского часто говорит историями, похожими на притчи; это свойство культуры, переживающей своё прошлое, осознающей свою связность с прошлым и неизбежность/необходимость разрыва с этими прошлыми состояниями; это старая культура осознания одной человеческой жизни как вместилища всей человеческой истории.

Так и вся культура шестидесятых часто говорит притчами; точнее, в русской культуре этого времени много этой интонации, она говорит языком притчи, как будто бы теперь люди стали мудрее, как будто бы получили такой опыт, который гарантирует – им вернуться в прежние свои состояния, они поняли свои ошибки, они осознали все зверства и несправедливости как свои собственные. Это и есть мудрость – не становиться судьями тем, кто судил, но поставить вне культуры само намерение стать судьями, потому что это и есть преемственность зла, а культура послевоенного и посттоталитарного времени обращается к восстановлению космической гармонии и божественного порядка, которые отзываются в человеческой справедливости. Было необходимо пресечь сам преемственность зла, и это понимали многие деятели искусства. Некоторые критики позднего Заболотского этого не чувствуют и называют его поэзию дидактичной. Мне кажется, просто в ней совершенно отсутствует цинизм, без которого не мыслит себя современная культура, и его ангелическая простота и доброта звучат как вызов цинической культуре.

От этих притч в семидесятых вырастает интерес к средневековой эстетике, но это будет разочарование и схоластика.