Статья посвящена не Слоневскому-художнику, а Слоневскому-офицеру, защищающему Родину на полях Великой Отечественной войны.
Биография художника до сих пор выяснена очень фрагментарно, несмотря на то, что на протяжении нескольких лет Николай Николаевич возглавлял ГМИИ им. Пушкина. И об этом справедливо пишет Е.А. Роговая.
Далее текст Е.А.Роговой

Николай Николаевич Слоневский (1909 — ?)
Художник. 1928

РОГОВАЯ ЕЛЕНА АЛЕКСАНДРОВНА
Бывшая заведующая научно-методическим отделом
Центрального музея Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.
Из сборника «Фронтовые письма. 1941 год» М.2016

Н.Н.Слоневский: «Отечественная война должна сжечь в пепел все, что пришло к нам из фашистского ада…»

«История души человеческой…
едва ли не любопытнее и не
полезнее истории целого народа»

М.Ю.Лермонтов

«…29 сентября 1941г. Тестовские окопы.
…Нет надобности быть особо наблюдательным, чтобы увидеть замечательное. Здесь на каждом шагу встречаются события, эпизоды и картины непреклонной воли, мужественной силы защитников родины – бойцов и командиров:
— вот экипаж броневика готовится со своей машиной к началу наступления;
— вот, как черти, вымазанные гасят загоревшийся от снаряда дот;
— вот часовой зорко следит за кустами, которые заволакивает вечерний сумрак;
— со всей своей машинной мощью нагружаясь до предела, машина ползет на крутой подъем дороги. Вечереет. Надо быстро выбить противника до ночи из соседней деревни, которая уже пылает, как факел…
Читаешь эти строки и сразу понимаешь — это художник, который даже на войне видит и умеет описать в нескольких словах впечатляющие картины фронтового быта.
Еще один человек – еще одна судьба – еще одна подборка писем и дневников. Слоневский Николай Николаевич. Участник Парада Победы.
Родился 22 мая 1909г. Окончил Киевский художественный институт. Перед войной работал художником-оформителем — оформлял павильоны ВДНХ. После войны — с 1950 по 1954 г.г. — директор Музея изобразительных искусств им Пушкина.
Николай Николаевич Слоневский был призван в РККА 23 июня 1941 года и назначен адъютантом командира 245 стрелковой дивизии Ф.П. Озерова. Вместе с другими частями дивизии попал в окружение под Москвой. Был ранен. Из окружения ему удалось выйти.
Будучи назначенным на должность после окончания Владимирских курсов усовершенствования начсостава запаса, старший лейтенант Слоневский Николай Николаевич, как творческий человек, с первых своих дней на фронте вел дневник. В маленьких записных книжках, сделанных из разрезанной поперек школьной тетрадки, карандашом, бисерным почерком, с 1941 по 1945 год, почти неразборчиво, но очень проникновенно, то переживая неудачи, то радуясь, то размышляя о возможных вариантах исхода событий или причинах их возникновения, описывает он фронтовые будни, впоследствии создав из выписок этих дневников небольшую рукопись под названием «Записки адьютанта».
Но большая часть дневников – это неотправленные письма жене, в которых огромная любовь, забота, старание поддержать и вселить веру в победу и светлое будущее. Письма, фотографии, документы Николая Николаевича в музей передал его сын Н.Н.Слоневский. Все эти материалы, хранящиеся в фондах Центрального музея Великой Отечественной войны, еще ждут своих исследователей, и, может быть, писателей.
Задачей же нашего исследования является трагический 1941 год в письмах фронтовиков.
Хочется кратко упомянуть события, произошедшие с июля по октябрь 1941 года на том участке Северо-Западного фронта, где находилась 245-я стрелковая Валгинско-Режицкая Краснознамённая дивизия, в которой служил Н.Н.Слоневский.
28 июля 1941 года дивизия вошла в состав 34-й армии и воевала в её составе до ноября 1943 года. 15 августа 1941 года дивизия заняла оборону по линии дороги Славитино — Большое Междуречье в районе посёлка Волот в Новгородской области и вошла в боевое соприкосновение с врагом. Войска подверглись мощнейшим авиационным ударам противника, продолжительностью до пяти часов и понесли большие потери. 18 августа дивизия получила приказ вести оборону, чтобы не допустить прорыва противника на восток в тыл 34-й армии. По 24 августа 1941 года дивизия держит оборону, отступая и постоянно подвергаясь воздействию авиации. В эти дни все части подверглись сильнейшей бомбардировке и обстрелу с самолетов: бомбардировка начиналась с рассвета и заканчивалась с наступлением сумерек. В воздухе находилось от 30 до 50 самолетов противника; самолеты преследовали каждого человека, показавшегося на открытом месте, снижаясь до 100 м.
Дивизии был нанесен громадный ущерб. Днем личный состав, автотранспорт и обозы скрывались в лесах, щелях и окопах. Связь внутри дивизии была утрачена, противник отрезал дивизию от своих. Части перемешались. Отдельные подразделения самостоятельно выходили из окружения на восток. К 25 августа на рубеже Кокорино, Великое Село, Нижняя Сосновка, Матасово собралось 2038 человек из состава дивизии, бывшей к началу боёв полноценным соединением. В первой декаде сентября остатки дивизии, насчитывающие уже не более 1000 человек, вновь попали в окружение близ Демянска. Они выходили разрознено и сосредоточивались в районе озёр Вельё и Пестовское, вели там позиционные бои. В середине октября вражеские войска перешли в наступление в направлении на Бологое. С этого времени 245-я стрелковая дивизия в районе Лобаново, Исаково отбивает вместе со 188-й стрелковой дивизией немецкое наступление на Валдай. Один из полков попал в окружение, и только пропавшими без вести потерял 400 человек.
В письмах домой автор иногда небольшими эпизодами передает события того периода, свидетелем и участником которых он был……
…«Ты пишешь «спокойной ночи». Милая моя, вот уже 12 дней идут упорные бои без перерыва, и сон мой проходит так: приткнешься где-нибудь на часок в землянке и снова протираешь поскорей глаза, но усталости нет и не должно быть пока не будет враг разбит и изгнан с нашей русской любимой родины.
«…Участвовал два раза в атаке. Все неожиданно началось и имело благополучный исход для многих. Немцы – трусы, штыков и русского ура они боятся больше бомбежки. Больше всего их сила в технике, а не в людях.
Вот идет родная любимая осень! Она, я думаю, нам тоже поможет в борьбе.
…Личные испытания все в сторону. Холодные ночи, мокрая земля, дороги, сон стоя или в луже, все ничто в сравнении с силой желания видеть гибель врага, видеть дороги, утоптанные костьми зарвавшихся людоедов.
Несколько по-другому Н.Н.Слоневский описывает эти события в своем дневнике. Он откровенно размышляет о причинах неудач, но не теряет оптимизма и радуется малейшим победам:
— 2 окт. «Системы обороны не создавали, а сидели и ждали наступления врага, не готовясь должным образом встретиться, и поэтому рассчитанная, наглая и коварная атака врага встречала неподготовленную оборону без плана, предусматривающего стремительное нападение. Отсюда растерянность в связи, управлении, отсюда штабные работники, чтобы оправдать себя, сопровождали отдельные, разбежавшиеся в стороны группы дивизии, как это имело место 8-9 сентября у (Бол.Князево-зачеркнуто) Новинки Петровское, когда полки дивизии разошлись в разные направления, потеряв связь друг с другом на долгое время….Нужно напрячь все усилия и положить конец нашим потерям и отступлениям…»
— 17-18 октября. Неудачная попытка немцев прорваться на Исаево, Лобаново. Бой у блиндажа Н.П.Ф.( возможно, имеется ввиду командир 245 СД Ф.П. Озеров) без бойцов.
— 24 октября. Отпор растет. Орлы расправляют крылья. Саранча мечется. Глядя на жизнерадостные лица наших бойцов после семидневных беспрерывных боев, неспавших, озябших, прошедших непреодолимые препятствия под непрерывным мин. огнем, появляется вера в живучесть своего народа, в его способность победить врага…» С присущей его письмам лиричностью, Николай Николаевич постоянно обращается к жене, пытаясь придать ей храбрости и уверенности, что все будет хорошо. И, действительно, читая эти письма, веришь его словам: «…Не заглядывай с тревогой в будущее. Оно мне представляется ясным летним днем. С такой же головокружительной стремительностью, с какой немчура наступала, так же стремительно они разлетятся в прах… Милая моя! Будь спокойна и тверда…Никакой растерянности и испуга. Ты перенесешь это испытание, как и многие другие, не теряющие самообладания. Я знаю твердо — мы победим! Я говорю это в один из самых тяжелых и трудных моментов борьбы и никаких сомнений нет в моей голове и сердце. Любовь наша впереди!»
…А любовь моя к живописи, к искусству! Каково мне с такой любовью и страстью! Но все эти большие кипучие волны слились в одну – месть.
Шел 1941 год. А впереди еще долгие 1942, 43, 44 и 45 годы. Никто тогда и не предполагал, что будет так бесконечно тяжело, только верили в победу и в конец ненавистной войны. Письма Николая Николаевича оставались по-прежнему нежными, но приходили уже реже, потому что боевые будни оставляли все меньше времени, а записи в дневниках — все суровее и сдержаннее.
В 1942 г. он по делам службы несколько раз побывал в Москве. Об этом говориться в дневниках. 10 апреля он пишет: «Я давно уже не читал твоих нежных заботливых строчек. Но свежо в памяти это счастливое нежное свидание, где я отдохнул в родном кругу для новых испытаний и большой работы». В 1943 году у него родился сын — Николай Николаевич Слоневский.
В заключение хочется сказать несколько слов о дальнейшей судьбе этого интересного человека.
В марте 1945 г. Н.Н. Слоневскому поручено разработать тематику и образы военных памятников на территории иностранных государств, где сражались наши воины. Им были подготовлены материалы по истории создания первых памятников-обелисков в честь побед Красной Армии, которые содержат: краткую характеристику мест установления военно-исторических памятников боевого пути в полосе Карпат; пояснительную записку к эскизным проектам памятников, проектируемых к сооружению на территории иностранных государств и девять эскизов памятников. Все эти материалы хранятся в фондах Центрального музея Великой Отечественной войны.
В апреле 1945 г. ему поручили организацию выставки художников-фронтовиков «18 армия в Карпатах», которая состоялась в мае 1945 г.
29 мая 1945 г. был сформирован сводный полк 4-го Украинского фронта. С полком Слоневский уезжает в Москву на Парад Победы.
После войны работал художником в московской панораме «Бородинская битва». С 1950 по 1954 гг. работал директором Государственного музея изобразительных искусств им. Пушкина. Работал в издательстве изобразительных искусств, преподавал в художественной школе им. Серова. В свободное время писал акварели, пейзажи, натюрморты.
К сожалению, в архиве Пушкинского музея в личном деле бывшего директора не сохранилось большого количества каких-либо интересных документов о его деятельности. Но на этом основании нельзя делать такую запись о человеке, какая была опубликована в интернете на сайте АРТГИД:
«1950-1954 Николай Николаевич Слоневский, художник
Сведений о нем в архивах ГМИИ им. А.С. Пушкина не найдено. По-видимому, являлся декоративной фигурой, так как с конца 1949-го по 1953 год в большинстве залов музея была размещена выставка подарков Сталину. Обновленная постоянная экспозиция была открыта 25 декабря 1953 года».
Даже не музейный работник понимает, что выставки, а тем более экспозиции, не делаются за один день. Значит, в подготовке этой большой новой экспозиции была и доля труда Николая Николаевича Слоневского.
В его личном деле подшита характеристика, подписанная секретарем партийной организации музея, где записано, что под его руководством в 1953 году коллективом музея была подготовлена и развернута новая экспозиция, одобренная Ученым советом музея и общественностью. А также был организован ряд внеплановых передвижных выставок на материалах отдела графики. А если внимательно прочитать документы в его личном деле, то, не говоря о вышеуказанных выставках, откроются такие направления деятельности музея под его руководством, как комплектование фондов, получение новых экспонатов, активная работа с республиканскими и областными музеями, участие сотрудников в археологических раскопках.
Но все это было уже после войны. А в 1941 году, 25 сентября, находясь близ деревни Лобаново Истринского района Московской области, Николай Николаевич пишет: «…В краткие часы отдыха я снова становлюсь художником. Во мне является жажда творить и творить. И представь себе, это может уживаться во мне в то же время со всей жестокостью к врагам, которых я не хочу видеть живыми ни одной минуты. Желание их уничтожать, видеть их гибель и содействовать их гибели всеми своими силами. Какую прекрасную землю топчут и уродуют эти душевно больные варвары…» «…Иногда я всматриваюсь с жадностью художника в эти (окружающие меня) мчащиеся события, сцены. И мнится мне картина, писанная мною, такой же силы и значенья. Отечественная война должна сжечь в пепел все, что пришло к нам из фашистского ада».

Текст Е.А.Роговой опубликован с любезного разрешения автора

Николай Николаевич Слоневский (1909 — ?)
Театр. 1920-е

Николай Николаевич Слоневский (1909 — ?)
Поцелуй. 1920-е

Николай Николаевич Слоневский (1909 — ?)
Дон Кихот и Санчо Панса (Перед любопытным читателем). 1927

«… начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью.»

«Преступление и наказание»

Арсений Леонидович Шульц (1910 — 1976)
Фёдор Достоевский. 1960-е

В связи с открытием выставки в Третьяковской галерее в лентах новостей картины и рисунки Врубеля. В силу обстоятельств я едва ли увижу эту выставку. Поэтому никаких картинок, просто слова.
Думаю, что выставка Врубеля – всегда самое важное событие в культурной жизни страны. Врубель для меня, как и для многих, кого я знаю, не только был, но теперь, в наши дни, всё в большей мере становится как бы точкой отсчёта в понимании искусства ХХ века, в необходимости снова говорить об искусстве как об остове и средоточии человечности, о материале, в котором собирает себя человек; об основаниях человеческого мира и подлинном человеческом измерении моделей памяти и реальности, являющих собой ткань культуры и содержание огромной работы, ставшей нашей историей, в конечном счёте, ставшей нами.
Врубель очевидно воплощает в себе характер и состояние души русского искусства. Его судьба может быть прочитана как судьба всей русской культуры. Он – её камертон и голос, дыхание и воздух.
Мы открываем Врубеля дважды. Первый раз в детстве. Никого, никого не оставляет равнодушным волшебный и тревожный мир тёмных врубелевских сумерек, врубелевской сказки, ночи, изворачивающейся мертвенно-бледной перепуганной лесной девой, красавицей-птицей или старым паном.
Тогда мы думаем, что в этих картинах встречаем отклик на наше детское требовательное ожидание чуда, но находим нечто большее. Именно через Врубеля мы открываем искусство как настойчивое устремление человека навстречу самому последнему пределу своих возможностей, самой своей предельности, тайне рождения и бытия. Уже тогда мы понимаем, что искусство – это встреча с тайной. И мне кажется, мы пониманием, что осознание тайны заставляет нас слышать смерть и думать о ней, противопоставляя ей себя. Искусство – это форма взросления человека. Здесь мы совершенно естественно включаемся в изменяющее мир художественное действие, и, воспринимая его как таинство, как мистерию, безусловно понимаем его смысл, ещё не всегда умея назвать это словами.
И хотя тогда мы ещё не знаем, что это завершение большого европейского культурного проекта, закат эпохи просвещения и порог новой эры, в которой само существование человека будет поставлено под вопрос, не думаем, что переломанный демон как будто воплощает предчувствие цивилизационного слома, мы всматриваемся в лица врубелевских людей и духов как в лица времени и оказываемся в состоянии правильно считывать наполняющий их смысл и верить в их печальную правду.
Став взрослыми, мы снова открываем для себя Врубеля, который объединяет нас общим осознанием трагедии творца и ужаса стоящего на границе возможного и невозможного и срывающегося в немощность человека. Человека, в котором желание творить воплотилось как сама его природа. Человека, создающего и без остатка растрачивающего всего себя ради достижения какой-то неочевидной цели, открывающего себя снова и снова и поэтому устремлённого в какую-то неизвестность, в бездну, воспринимающего себя нынешнего как воплощение несовершенства и любой ценой преодолевающего себя и всякое смирение с немощностью настоящего. И этот диалог с человеком и человечностью, всё это напряжение на последнем пределе наполнено чарующей, созидающей и одновременно разрушающей саму себя и всё, что коснётся её, силой любви и круговоротом изнывающей влюблённости и отчаяния…
Тогда же мы приходим к пониманию того, что всё ещё живём во врубелевской истории и врубелевской России и вместе с ним навсегда кровно связаны с этой культурой и этим языком, его сумерками, его ангелами и демонами.
На этом этапе жизни взрослого человека погружение в сказочный мир Врубеля означает прикосновение к самым глубоким основаниям культурной памяти народа. Мы как будто можем потрогать, почувствовать эти корни, врастающие в самое основание нашей исторической идентичности, и эта живая народная составляющая, внутренняя, сущностная, а не декоративная и поверхностная, создаёт ощущение сопричастности мистерии творчества и ясного, не требующего никакого экспертного мнения и подсказок, понимания каждым из нас особенной значимости этого искусства в формировании нашего самосознания.
Нечто подобное происходит с открытием Блока. Мы открываем его подростками, когда нас наполняет его «невозможное возможно», мы чувствуем его правду, следуем за ним и потом, в зрелом возрасте, снова возвращаемся к нему, перечитываем «Возмездие» и поражаемся проницательному чувству исторического времени, захватывающей глубине, точности анализа эпохи и судьбы человека нового времени.
Врубель и Блок. Первый уходит в сумрак в то же время, когда ненадолго ярко загорается звезда другого. Но и в том, и в другом случае мы с детства воспринимаем и впитываем безусловную чистоту нравственного намерения, искусства как поступка и магию человеческого таланта.
У Врубеля к этому прибавляется постоянное осознание недостаточности, незавершённости, несовершенства всякого художественного высказывания; отсюда парадоксальная скромность этой речи, этого искусства, отсюда чистота и сила культуры, черпающей и выражающей себя в связи с народным сознанием и тёмной, утончённой скромностью народной души. Говоря о ней, мы говорим о самосознании культуры, стремящейся понимать и помнить себя, и не опускающейся до декларативности и самолюбования. Даже аристократизм Врубеля является выражением труда народной души.
Творческий путь Врубеля не описывается динамикой развития от салонного академизма в сторону символизма. Он самостоятельный и личностный, он замкнут на бездонности открытой перед ним бездны. Он прикован к ней. Поэтому не нуждается в том, чтобы быть интегрированным в какие-то общие и в значительной степени обезличивающие автора исторические схемы. Он отстраняется о них. Он вбирает историю в себя.
Врубель – это разговор с мгновением, которое вдруг проваливается в воронку времени и оборачивается вечностью. Как движение света в мерцающей раковине, где мы силимся разглядеть драгоценную жемчужину. Это искусство, которое и есть выражение чего-то, касающегося самой сущности человека и природы человечности. Поэтому оно так особенно звучит и зовёт к себе сегодня.
Таким образом восстанавливаются связи и сплетается прочная ткань времени. То же самое можно сказать и о Борисове-Мусатове. Это символизм растёт из него, а не он из символизма. Если врубелевские кристаллы – земля на пороге жизни и материя, светящаяся сознанием живой души, то парковые сюиты Борисова-Мусатова – это сопринадлежность человека и земных стихий, их взаимная проницаемость и открытость обесцвечивающей мгле той запредельности, которую язык не повернётся назвать жизнью.
Врубель входит в современность, задавая совершенно иную модель культуры, лишённую снобизма экспертного сообщества. Он не нуждается ни в каких мероприятиях, ставящих целью адаптировать его к новым формам, в которых сегодня обнаруживает себя мир искусств. Этот мир занят своей самоорганизацией. Врубель не ограничен им и ничем ему не обязан.
Он не чувствует и не находит никакой опоры вне своего пути. Он один и не боится оставаться один, ему не нужна поддержка и одобрение системы. Вы видите такую модель творчества в современном мире? Может быть, скажете, где?
Как и всё большое искусство в истории человечества, Врубель – это постоянное возвращение в настоящее, это всегда здесь и сейчас.
Это искусство не декларировало открытий и перемен. Но оно являлось мощнейшей струёй живого начала во времени, за которым происходили события, взывающие к открытиям и переменам. Каково их содержание – отдельный разговор.
Это искусство не живёт ожиданием успеха. Оно целиком направлено на раскрытие всего себя, своей невероятности, непостижимости, всего своего потенциала, всей своей человеческой или какой угодно другой, таинственной природы. Не виртуозничание, а виртуозность, не кокетство формальной игры, а мироощущение и сама жизнь. Форма вырастает из проживания реальности, понимания и вхождения в неё. В конкурентной среде мира искусства творчество Врубеля представляется как отрешённость, и это изначально не безумие, а служение такому идеалу жизни человека, о которой можно было говорить только в христианской системе смыслов. Формальное новаторство и предприимчивость выглядят на этом фоне в лучшем случае шалостью, а может так случиться, что и пошлостью.
Живопись Врубеля – это музыка. И чтобы писать её ему не нужна беспредметность. Его живописный строй звучит, как колокола в фортепьянном концерте Рахманинова, мощным ритмом, накатом фактур, раскачивающим, приводящим в действие огромный оркестр, титаническую полифонию беспокойной, не театральной, совершенно действительной мистерии реальности, земли и времени.
Александр Балашов. 5 ноября 2021