Сегодня в «Художественном» премьера фильма Ивана Савельева «Каденции». Очень хороший фильм. Очень поэтичный. Не в смысле – лиричный; язык этого кинематографа звучит так, как звучит поэзия, он исполняет роль поэтического текста, поэтической речи; реальность может собираться, как поэзия, и в городе звучат стихи; что-то сущностное, какая-то необходимая связность высказывается через лёгкие прикосновения к реальности, событийность всё время скользит на грани случайности; а результат – удивительное глубокое пространство, которое легко увлекает и заключает в себе зрителя; зрителя? или всё-таки не столько зрителя, сколько наблюдателя; мне кажется, здесь ощущается разница между зрителем и наблюдателем. Потому что этот кинематограф одинаково далёк как от стандартов развлекательности, так и от снобизма. И потому что фильм аккумулирует какую-то достоверность, или невымышленность и безусловность. Пожалуй, это тоже важно – в нём нет, или почти нет условностей, по меньшей мере, он стремится избежать их. Удивительное ощущение присутствия при том, как открывается, раскрывается настоящее, как раскрывается действительность, может быть, раскручивается действительность и настоящее время, как спираль галактики. Это и есть поэзия – когда в простом, почти незаметном, сиюминутном и беглом состоянии времени мерцает и холодно гудит механизм сотворения мира, космического измерения всей этой мелочи и ерунды, из которой собирается повседневность; как весь космос деформируется и согревается приближением тела или дыханием одного человека; какое-то новое ощущение действительности как соединений множества действительностей, рассказ истории – как множества историй, прерывающихся, не всегда и не обязательно связанных между собой, пересекающихся и параллельных времён, в которых живут разные люди. Разные женщины. Мужской взгляд. Состояние города и мира как места, где живут женщины. Современность дышит женственностью. Настоящее – это время женщин. Москва – город женщин.

Это фильм о Москве. Город становится событием, намного превосходя рамки «места действия» кино. Места и времени действия, потому что это зимняя Москва, со стылым асфальтом, сугробами, слякотью, бесконечным движением, грохотом и бесконечной узнаваемостью перекрёстков, фасадов, трамвайных путей, интерьеров кафе; Москва стала основанием видеоряда и важным персонажем истории. Подумалось, что это новое московское кино, что слышится приятная московская речь – фильм связан с ощущением современной речи, которая собирается из гула и раздельного звучания многих голосов – это новое кино, тихое кино; чувствуется, что начинается новый кинематограф, приходит новое поколение, мне кажется, я различаю русский язык нового поколения, совсем другого, иногда я думаю, что знаю этот язык.

Хорошие работы Ингеборы Дапкунайте, Ирины Хамдоховой, Марии Мироновой, Полины Кутеповой, Клавдии Коршуновой. Они вызывают интересное переживание, странное ощущение, которое выражается наивным вопросом – его даже не назовёшь попыткой поверхностного анализа: это образы, это погружения в роли, или они играют сами себя? Это важное ощущение, оно возникает, то есть, снова переживается скольжение на гранях достоверности – актриса/ женщина/ персонаж. И их героини – они играют, даже сами не задумываясь, а просто по привычке, потому что так живут в этом городе, играют свои партии, исполняют роли, произносят свои реплики, когда приходят на работу, когда вступают в разговоры с окружающими их людьми, иногда как будто сквозь сон, и совершенно понятно, что не так просто разделяются, или вовсе не разделяются в современном мире исполнение роли, игра и какое-то первичное, естественное и живое я, которое на самом деле тоже – может быть – исполнение других, очень старых ролей, и кто теперь помнит, в каких точках происходит сборка человечности?

Когда вечером они приходят в театр, чтобы играть, они снова играют, они просто продолжают игру, теперь в таком составе, становясь новыми и продолжая свои дневные партии. Немного джазовый фильм. Немного кино о кино. Спасибо и поздравления.

На Винзаводе открылась новая Галерея11.12. Открылась выставкой Семёна Агроскина. Выставка интересная. Художник интересный. Юра Шабельников сказал: Шарден. Хорошо. Конечно, когда художник нарабатывает цикл, когда мыслит инсталляцией, проектом, это неизбежно снижает концентрацию внимания на каждом отдельном холсте или выразительность каждого отдельного холста, но всё равно, это даже не важно; во всём, что делает Семён Агроскин присутствует тишина, которая как граница, как замирание, как пауза между метафизикой и абсурдом; поэтому в его картинах сегодня слышится созвучие с Моранди и … не важно, или на местной почве – с Вейсбергом и Рогинским; это не натюрморты, это фрагменты/кадры внутренних пространств, которые всегда очеловечены разными состояниями и формами этой самой человечности, и она всегда считывается, но считывается через фигуру отсутствия, через фигуру умолчания.

Почему абсурд?

У Кортасара в «Игре в классики» герой говорит:

«…эти кризисы, которые большинство людей рассматривает как нечто скандальное, абсурдное, я склонен рассматривать как нечто вскрывающее истинный абсурд, абсурд упорядоченного, спокойного мира… Чудеса никогда не казались мне абсурдными; абсурдно то, что им предшествует и что следует за ними.» И потом: «Абсурдно то, что даже не похоже на абсурд… Абсурд, когда утром открываешь дверь и обнаруживаешь на пороге бутылку молока и принимаешь это как должное, потому что так было вчера и так будет завтра. Абсурд – это застой, это непреложность того, что должно быть, это подозрительное отсутствие исключений.»

Вот мысль, которая сегодня считывается в работах Семёна Агроскина.

Скандал как художественный жест: кризис или симуляция кризиса? В чём принципиальное отличие скандала времён импрессионистов и передвижников от скандала, ставшего инструментом авангарда, и в чём отличие последнего от современной скандальности? В первом случае искусство как событие атакует формат реальности современного общества; авангард осознаёт этот эффект как основную задачу искусства, ставя перед собой цель обновления и реорганизации всей системы общественных отношений; (в скобках – авангард формализовал скандальность, когда установил культ «нового», приписывая особый культурный смысл радикальному первенству как инженерному решению); в эпоху высокого модернизма скандал становится аксессуаром персонажа. Средством продвижения имени на рынке. Возможно, не единственным, но важным. Сканальные истории сопутствуют популярности ушедших Ван Гога и Гогена, состоявшихся Пикассо, Модильяни и Сутина, начинающего Дали, на самом деле, ставшего мастером скандальности. Скандал стал инструментом рынка. Скандал нужен дилерам и галереям, чтобы продавать художников по одним их именам, продавать тем, кому в искусстве трудно понимать что-либо, кроме того, что существует признанный экспертами рынка и заученный ими список имён авторов. Одновременно скандал перестаёт быть событием культуры и становится моделью репрезентации искусства в информационных сетях. А в этом пространстве нет автора, есть персонаж. Эксплуатация желания невежественных и несчастливых людей узнавать о бедах города и мира и смиряться со своим положением. Симуляция кризиса. Имитация порога и преодоления предела. Фальшивка. Фейк. Такая приблизительная схема.

Недавно говорили о стихах Вадима Степанцова и Орлуши, в качестве одного из персонажей поэтических опытов первого всплыла Алла Пугачева; Юра Шумило сказал – это артистка, которая испортила вкус целому поколению.

Не знаю, является ли её персональной заслугой существующая система художественных ценностей народонаселения, может быть, хотя едва ли. Такого же много. Такого должно быть много. В этом суть массовой культуры – на поверхность всплывает то, что сознание серого импресарио или чиновника способно осознать как продукт, готовый к реализации и употреблению. Просто из этого многого выбирается характерное. Однако то, что это был культурный продукт сомнительного качества, что таким он был всегда, в семидесятых и восьмидесятых, что он был ориентирован на среднего советского потребителя эстрадной музыки, ищущего компромиссную альтернативу текстам партийной печати – это факт, и ещё факт, что в последние десятилетия этот продукт стал знаком качества и эталоном эстрадной культуры. Но это дело той или иной культурной среды. Дело и решение каждого человека, в какой культурной среде он находится, с какими знаками культуры он себя ассоциирует. Правда, не все знают, что у них есть выбор, и совсем немногие осознают, что они должны делать выбор, что культура – это не то, что валится им в рот, уши и глаза, а их действие и решение. Мне кажется, важнее следующее: новейшая история никого и ничего не рассудит.  Современная массовая культура – это система создания и поддержания фиктивных ценностей, вымышленных персонажей, к вере в которых приучен обыватель. Хотя это понятно.

Две или три хороших песни, которые стали таковыми благодаря замечательным стихам, не доказательства. Но и это тоже понятно. Но есть вопросы. Конечно, это психотические состояния и об этом кто и где только не говорил, но всё равно удивительно, почему люди не просто соглашаются, но стремятся быть свидетелями чужого самолюбования, нелепого и бестактного навязывания своего бытового эгоцентризма? Бред какой-то.

Важно то, как складывается история культуры. Это замечательный культурологический пример: то, что на поверхности, то, что представляется как культурный знак эпохи, на самом деле вообще не представляет никакой культурной ценности, а являет собой материал для изучения низкого культурного и образовательного уровня населения (это относится как к системе потребления, так и системе производства массовой культуры) и культурного паралича, в состоянии которого существует общество.

Современное искусство – это пространство неустойчивых смыслов. В этом оно приближается к музыкальной импровизации, танцу или театральному действию без пьесы. С начала ХХ столетия искусство осознаёт и исследует это своё свойство в техниках прямого действия, в акционизме, но речь идёт не о форме художественного высказывания; мы говорим о том, что смысл культурного высказывания в ХХ веке, и в наши дни особенно, не может быть ограничен ни авторской формулировкой, ни заявленным смыслом послания, то есть предполагаемой и предлагаемой контекстуальностью, ни временем события; это культура неконтролируемой, свободной контекстуальности; очень может быть, что такое искусство и есть «актуальное». Произведение искусства часто остаётся свидетельством, последствием, следом события, сообщающим, что какое-то действие называлось искусством, имело или декларировало какой-то смысл и было спровоцировано каким-то намерением. Существует момент совершения и восприятия, после чего действие становится предметом личной истории автора, зрителя, а материальный факт является подтверждением факта культуры. Мы наблюдаем историю намерений и высказываний. Заниматься искусством – значит принадлежать этой истории.

Художник не защищён смыслом. Он может декларировать любой смысл, но событие происходит не в самом факте исполнения произведения, а в том, как его воспринимают зрители, каждый из них; и смыслы, возникающие в результате регистрации этих восприятий множественны, и из них собирается поле культуры.

Все произведения искусства не столько представляют смысл, который часто определяется как «художественный замысел», сколько провоцируют возникновение смыслов в процессе появления факта искусства в текстуальности настоящего, в диалогической среде повседневности. Каждый, кто принимает факт искусства как событие своей жизни, своей действительности, наделяет его тем бременем историй и переживаний, с которым связывает себя сейчас; каждая оценка профессионального сообщества неизбежно отражает конвенциональную позицию, то есть отказ от личной ответственности за смыслообразование и перепоручение его устойчивой и принятой модели интерпретации. Если мы представляем искусство как систему репрезентации смысла, а именно так мы говорим часто о современном искусстве, необходимо учитывать, что  ограничиваем его областью фиктивного, условного, номинального Не будет преувеличением сказать, что авторское высказывание становится фактом культуры, когда покидает пределы профессиональной среды. Произведение живёт вне музея, галереи или выставочного зала.