Последнее воскресенье июля. Сегодня День Военно-морского флота.

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Флот. 1930

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Матросский танец. 1930

Небольшие листы из матросской серии — необычные, яркие, подробные, гротескные, с очень ясным ритмом.

Сколько же лиц у русского искусства ХХ века! Сколько голосов! Поразительное многообразие, завораживающее и озадачивающее: в этой культуре нет ничего второстепенного, ничего малозначащего; её ценность раскрывается именно в полифонии и многообразии. Тысячи мастеров создали её, и каждый внёс свой вклад, кто-то очень большой, кто-то скромный, но жива она именно этим многоязычием. В нём появляется и дух эпохи, и национальный, точнее,  многонациональный характер этого по-настоящему советского русского искусства. Каждый раз — это очень индивидуальное, искреннее  высказывание, очень личное, и одновременно — это выражение состояния культуры, общества, времени. Удивительное искусство!

Вечером в небе была такая красивая, лёгкая радуга и розовые облака.

Николай Михайлович Кольчицкий (1907 — 1979) Голубое солнце. Из цикла иллюстраций к книге Сергея Леонидовича Вальдгарда «О Земле и о Вселенной». 1961

Кольчицкий был членом редколлегии научно-популярного журнала «Техника — молодёжи». Вместе с ним над художественным оформлением журнала работали Г.И.Покровский — известный физик-ядерщик и астрофизик, генерал-майор инженерно-технической службы и А.Н.Побединский — автор иллюстраций к книгам Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» и «Час быка».

Кольчицкий — автор многих обложек и иллюстраций изданий научной, научно-популярной и фантастической литературы. В 1949 году он иллюстрировал книгу автора революционного «Введения в космонавтику» А.А.Штернфельда «Полёт в мировое пространство», а в 1956 в его оформлении вышла другая книга А.А.Штернфельда — «Межпланетные полёты».

В те же годы рядом с Кольчицким в области художественного воплощения темы научно-технического прогресса работал ещё один человек совершенно удивительной биографии — авиатор и художник К.К.Арцеулов.

Николай Михайлович Кольчицкий (1907 — 1979)
Мир с двумя солнцами. Из цикла иллюстраций к книге Сергея Леонидовича Вальдгарда «О Земле и Вселенной». 1961

Советская книжная и журнальная графика — это целый мир, но если иллюстрация 1920-х — 1930-х годов давно находится в поле зрения историков и коллекционеров, то послевоенная  всё ещё ждёт своих исследователей. Это умное и очень часто искушённое, по-настоящему виртуозное искусство. Тем более, если речь идёт о коротком периоде, когда человечество было объединено стремлением в космос. В каком-то смысле, мечта о космосе стале маркером культуры, где величайшими ценностями были открытие, знание, фантазия, мечта. Художники всматривались в работу инженеров и изобретателей, но особенно интересны те немногие случаи, когда в одном человеке соединяются инженер и художник.

Именно таким был Николай Михайлович Кольчицкий. Инженер по образованию, он пришёл в иллюстрацию в 1940-х и скоро стал одним из самых ярких мастеров в области художественной научной фантастики.

Мы называем это: дождь,

По лужам шлёпанье малюток,

И шум лесов, и пляски рощ,

И в рощах хохот незабудок.

Николай Заболоцкий. 1931

Мария Владимировна Мыслина (1901 — 1976) Дождь в Москве. 1960-е

Сегодня в Москве целый день ливни, солнце, тучи и радуги. Прекрасное лето! Радуга — к счастью. Будьте счастливы, дорогие друзья!

У вас не возникает вопроса, почему самый признанный и известный в мире художник из России последних десятилетий — это Малевич?

В искусствоведческой среде скептическое отношение к этой фигуре табуировано. Людям с улицы проще: они имеют право и просто обязаны прогововаривать смыслы, рождающиеся в пространстве культуры. Это и есть культура. Но вернёмся к Малевичу и его Чёрному квадрату.

Символическое значение ЧК для современной культуры определяется смыслом конца или предельности. Фактом своего появления он объявляет о конце бывшего прежде, о завершении исторического и обесценивании гуманистического опыта. Речь идёт о живописи. Но за нею столетия истории и языка, на котором человек говорит о духовном опыте и красоте, в которой открывается бог. Современность приветствует игру со смертью, она чутко слышит эту тему конца и отмены, созвучную постмодернистскому «концу истории» и последовательной отмене гуманистических ценностей.

Альфонс Алле (Alphonse Allais) (1854 — 1905) Битва негров в пещере ночью. 1882

Как бы долго и полно ни знать творчество Ростислава Барто, всё равно этот художник будет удивлять и восхищать своим мастерством! Сколько раз я ловил себя на том, что когда видишь новую (старую) работу Барто, то есть, когда встреча с работой Барто происходит впервые, это никогда не оставляет равнодушным, это каждый раз переживается как открытие. Как бы всё-таки хотелось увидеть настоящую большую выставку Барто!

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Море в Батуми. Шторм. Фрагмент. 1947

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Море в Батуми. Шторм. 1947 Фанера, масло. 42,8 х 62,8

«Шторм» — это, конечно, этюд, но этюд не совсем обычный. Именно к 1947 году относится последний большой цикл работ Барто в технике масляной живописи. После для создания своих работ он будет пользоваться почти исключительно темперой. Работая над этим этюдом, Барто проявляет себя как незаурядный живописец. Он экспериментирует с фактурой и пластикой мазка и находит убедительные и выразительные художественные средства, чтобы написать волны, полные принесённого рекой или поднятого со дна песка, водорослей и прибрежного мусора. В этом этюде он в полном смысле слова ищет и находит, открывает для себя эти средства, этот приём, которым прежде он никогда не владел. Здесь мы становимся свидетелями того, как художник по-настоящему идёт к безусловной правдивости или реалистичности изображения, и это стремление заставляет его живопись становиться свободной и экспрессивной.

Борис Васильевич Ермоленко (1906, Екатеринодар — 1985, Москва) Иллюстрации к детской книге «Как люди ездят». 1930

Борис Васильевич Ермоленко создал несколько циклов рисунков для замечательных книжек-картинок, выпущенных киевским издательством «Культура». Среди них известная и высоко ценимая коллекционерами книга «Спецодежда» 1930 года.

Ну, конечно же, это русское искусство. Оно существует в логике русской культуры (в данном случае, я бы сказал, в логике советской культуры), оно подчинено ритмам и динамике большой культуры. Можно и нужно выделять и рассматривать в нём отдельные школы,  но это всегда слагаемые, из которых складывается большое и единственно значимое общее, становящееся культурой, фрагменты, подчинённые единому процессу, единой парадигме или системе смыслов, в многообразии и полифонии которой и собирает себя цивилизация, народ.

Многоязычие или полифонизм — не только специфика изобразительного искусства 1920-х, это характерная черта всей русской культуры.

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Под большим деревом. Фрагмент. 1952

Одни и те же произведения кого-то оставляют равнодушным, а кого-то трогают до глубины души. Так и должно быть и странно, если какое-то явление в современном мире культуры вызывает однозначное и безусловное восхищение у всех, кто берёт на себя труд говорить об этом.

Мне очень нравится этот маленький рисунок тушью. Живое движение природы, не дерева, а самого мироздания, и человек, который наблюдает его. Человека не видно на этом фрагменте. Он остался левее. Он сидит у корней дерева и становится частью потока других жизней и другого времени, и, пока оставляет свои обычные занятия, частью потока другой истории, которую, может быть, рассказывает природа. Есть в этом стихийность и открытость, есть столкновение движения и покоя, случайность и предчувствие космических гармоний. Есть красота. Мне кажется, есть ощущение космоса. Всё очень просто? Но меня завораживает эта мысль и такое понимание мира художником.

Почему мне кажется так важно говорить о том искусстве, которое остаётся областью интереса исследователей и внимания знатоков, о наследиях тех многочисленных мастеров, которые остались в тени своих более ярких и заявивших о себе в своём времени современников?

Культура не имеет никакого отношения к истории успеха. Это просто самоузнавание человека, определение смысла человечности и жизни.

Когда мы всматриваемся в те события культуры, в биографии тех мастеров, которых коллеги с присущей касте деликатностью, наверное, по аналогии с осетриной, называют «художниками второго ряда», мы всматриваемся в подлинные, не лежащие на поверхности, но составляющие живую ткань и живое тело культуры, явления и смыслы. Очень часто они оказываются в значительно большей степени честными, безусловными, непосредственными и беспристрастными, чем явления фасадной культуры. Я не хочу сказать, что всё, что стало фактом популярной культуры — ложь. Ничуть не бывало. Но…

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Последний луч. 1964

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Под большим деревом. 1952

В чём ключ к понимаю искусства Варвары Бубновой?

Художница прислушивается ко всем языкам, которые звучат вокруг и наполняют вибрирующую ткань культуры. Она всматривается в то, какие формы они принимают, прислушивается к себе и тому, как отзываются, какой отклик находят в ней все эти языки, звуки и формы. Она не подстраиваться под них, но настраивается на полное созвучие событийности, реальности, времени. Она изучает разные языки или стили изображения — от иконы и средневековой миниатюры до фотомонтажа и японской ксилогравюры. Она не играет с этими языками, но выпускает их в свой мир, чтобы из него выросло что-то полноцнное, человечное и естественное, как сама природа. Таково её искусство, такова она сама. Искусство становится путём выращивания человечности, и в этом его великий смысл. Только это должно быть правдой, так должно быть на самом деле. И никаких условностей, и никакой смерти или конца искусства. Конец истории — для дилетантов.

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) После работы. Хоккайдо. Литография. 1956

В январе 1958 года в Токио, в галерее «Сирокия» прошла персональная выставка Варвары Дмитриевны Бубновой, посвящённая пятидесятилетию творческой деятельности художницы.

Японский художник Мунакато Сико сказал о ней:

«Какая чистота и тонкость художественной манеры! Какая высокая человечность! Какое величие и одержимость! Я преклоняюсь перед правдой её творчества. Её литографии являются венцом восточной красоты. Она смогла объять необъятный мир. Выставка вызывает чувство благодарности к её таланту, способному показать мир таким прекрасным.

Никакими словами не рассказать о той огромной и вечной жизни искусства, которую она подарила миру».

Как важно, чтобы мы, русские люди ХХI века, помнили о той огромной роли, которую играло русское искусство в ХХ столетии! В нём мир умел сохранить веру в красоту и человечность, осознавая её как миссию, тайну и ценность. Но важнее то, какую роль это искусство теперь снова может и должно сыграть.

Варвара Дмитриевна Бубнова (1886 — 1983) Без названия. 1960-е

Удивительная история Варвары Дмитриевны Бубновой, стоявшей у истоков общества авангардистов Союз молодёжи в 1909 году и 36 лет, с 1922 по 1958 год, прожившей и плодотворно работавшей в Японии, вызывает неподдельный интерес и восхищение. Что же восхищает в ней? Наверное, путь, который может пройти человек, и сама жизнь, которую можно прожить. Удивительная наполненность и, что, наверное, самое главное главное, честность, искренность, внимательность, отзывчивость или небезучастность ко всему, что окружает человека. Путь, на котором человек собирает себя, создаёт себя из искренности и полноты проживания своей жизни, как будто ничего не делая специально, просто постоянно много работая, никогда никем не притворяясь, не стремясь стать тем, кого хотят видеть в тебе…

И всё искусство Бубновой — это чудесный путь «самостоянья человека» и необычайной чуткости. Я не знаю другого художника, который мог бы так говорить о Японии с японцами, оставаясь русским.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 -1980) Большой бык. 1970

На картинах Семёнова-Амурского быки появляются регулярно как минимум с 1940-х годов. О более раннем периоде мы не можем судить, поскольку почти все ранние свои работы художник уничтожил. Но все работы с быками обращают на себя особое внимание и составляют как бы отдельный цикл или, точнее, пласт, объединённый ярко выраженным ощущением или переживанием жизненной силы природы, прямым обращением к живому миру земли в образе этого большого, мощного и в чём-то загадочного существа, как будто хранящего память о других временах и состояниях мира… или так: хранящего память и одновременно открывающего в настоящем окна в другие времена и состояния мира.

Выражение молчания природы, тихого и торжественного соединения силы и смертности, вечного стояния на пороге…

В пейзажах Семёнова-Амурского часто слышится что-то созвучное стихам Заболоцкого:

«Бык, беседуя с природой,

Удаляется в луга,

Над прекрасными глазами

Светят белые рога. …»

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Летний день. 1931

Простая или, точнее, упрощённая форма по-настоящему работает, если открывает перед человеком поле контекстов, туманность воспоминаний, если возвращает его к памяти, к хранящимся в ней пластам безусловной действительности,  составляющей прошлое человека и народа, прошлое культуры, которой принадлежит человек.

Как вы думаете, стоит ли ждать, что в пространстве меняющегося мира уже меняется содержание искусства? Я имею ввиду, что начинает таять ледник постмодернистского комплекса с его героями, историей, иерархиями и нормами, и на смену ему идёт совсем другая история?

В этой истории совершенно иначе решается вопрос, что создала Россия в мировой культуре ХХ  века: огромный комплекс новой реальности и он совершенно не совпадает с выбором западных кураторов и нашей культурной элиты, исполнителей проекта, мечтающих войти в их мир. Ничего не напоминает? В ХХ веке культура не просто стала политикой. Она стала фундаментом, на котором взращивалось общество, где людей приучили есть то, что дают, где зло было объявлено добром, а разрушение — свободой. Вы не замечаете, что в пространстве искусства  происходили те же процессы, что происходят в политике и экономике?

Культура — это не привилегия горстки снобов, а выражение духовной жизни времени и народа.

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Флот и авиация. 1929-1930

В СССР коллекционеры очень часто шли собственным путём, и не они присматривались к новым поступлениям в центральные музеи, а музеи — к ним. Лет сорок тому назад имело смысл создать Отдел личных коллекций в Пушкинском музее. Естественно, коллекционеры того времени ориентировались на свои знания, вкус, интерес и опыт. Рынок? А что такое рынок? Сегодня не так. Рынок — это реальность продавца, в которой покупатель объявлен королём. Ведь это он выбирает! Это его вкус! Ещё бы. Только он выбирает из того, что ему предоставляет рынок, что есть на рынке, что там признано искусством, что стало товаром.

Это не так просто объяснить, но искусство, проходя стадию присутствия на рынке, в той или иной степени впитывает в себя смысл товара. С бирочкой и ценником. Бывает так, что ничего другого не остаётся. Товар есть, а искусства нет.

Вот поэтому таким живым и интересным часто кажется то искусство, которое не так уж и востребовано рынком и на рынке.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Цветы в вазе. 1972

В СССР музеи покупали, в основном, произведения художников, не то чтобы прошедших проверку временем, но безусловно признанных музейным сообществом. Впрочем, и этих художников и Третьяковка, и Русский музей предпочитали получать в дар или на условиях компенсации, которую я назвал бы символической. Так было с Филоновым, так было с Ларионовым. Больше всего меня почему-то до сих пор поражает история с «Купанием красного коня», символом русского искусства Серебряного века, который Третьяковка отказалась покупать и хладнокровно дождалась того дня, когда получила картину в дар. Другим направлением, в котором пополнялись музейные собрания, было сотрудничество с художниками, координирующими и направляющими работу Союза художников или связанных с системой советского мира искусств институтов, грубо говоря, ограниченный круг тех, кто был допущен к кормушке, творческой номенклатуры. Для большинства попасть в музей оставалось мечтой.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Двое на фоне леса с быками. Фрагмент. 1942

В последнее время стала очень заметна тенденция представлять галеристов, дилеров, маршанов вершителями истории искусств. В ещё большей степени сказанное относится к коллекционерам. Покупатель значит для истории больше художника? Очень созвучно эпохе, где главным действующим лицом стал потребитель. Такое положение вещей отражает медленный, но неизменный процесс дегуманизации искусства, устойчивую тенденцию к умалению духовной составляющей и гипертрофии коммерческой.

Есть ли у нас, что противопоставить этому? Безусловно. Само русское искусство, не слишком востребованное, мало подвергшееся коммерциализации, не слишком модное. Живое. Настоящее. Человечное. Честное.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Двое на фоне леса с быками. 1942

Искусство 1920-х и в значительной степени ещё 1930-х годов полифонично, гуманистично, конструктивно и обращено в будущее и к будущему. Оно сосредоточено на человеке, который изменяет мир и самого себя, изменяет в сторону раскрытия нереализованной, но потенциальной и нераскрытой человечности. Эта человечность встаёт перед художниками и самим временем как цель и тайна. В её фундаменте огромный исторический опыт, но его  недостаточно, потому что весь он относится к предыстории рождающегося человека. Какой масштабный и красивый проект.

И ещё. Это искусство умеет радоваться жизни, оно любит и умеет смеяться. Оно очень далеко от морализма и дидактики. Оно всё из несовершенства и осознания его. Оно смеётся над современностью, избывая, до конца исполняя её, всецело принадлежа ей и принимая её как источник или первый росток будущего мира. Отсюда пафос Дейнеки. И отсюда же улыбка Мавриной. Рот до ушей.

Татьяна Алексеевна Маврина 1900 — 1996) На море. 1934

Василий Васильевич Почиталов (1903 — 1973) Летний день. Начало 1930-х

Художнику совершенно не обязательно подчёркивать и акцентировать некую авторскую манеру и тем самым ограничивать себя, выдумывая какого-то персонажа, чтобы создавать глубоко индивидуальные, сразу узнаваемые и ни на кого не похожие работы. Нужно просто найти в себе смелость не заглушить свой собственный голос, что бы о нём ни говорили те, кто будет оценивать, сравнивать, критиковать.

При всей простоте и скромности своих пейзажей и натюрмортов Почиталов, если посмотреть хотя бы несколько его работ, становится очень узнаваемым одним только голубым цветом, которым он пишет небо. Он разный, летний, южный, весенний или зимний, московский, но он узнаваемо почиталовский, звонкий, плотный, как твердь. Очень самостоятельный и честный художник. Не случайно у него было так много безусловно уважавших его учеников.

Василий Андреевич Коротеев (1906 — 1969) Весна. Воробьёвы горы. 1960-е

Такие же небольшие по размеру работы, как у Семёнова-Амурского, и то же, хотя совсем другое, ощущение в самом деле живого, дышащего, чувствующего, одушевлённого мира. Земля, деревья и воздух — всё находится в беспокойном движении растущей жизни, всё — трепет единой души, которой человек соединён со всем, что он и видит и, может быть, со всем, что только предчувствует.

Так или иначе, эти небольшие пейзажи — большое, настоящее большое искусство. Русское искусство. Достаточно просто всмотреться.

Всё точно, всё, как у Тютчева:

«Не то, что мните вы, природа,

Не слепок, не бездушный лик,

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык».

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Южный пейзаж. 1941

Самое главное. На каждой картине Семёнова-Амурского мы видим, как художник всматривается в мир — и всматривается в себя, он открывает мир — и открывает себя, он не выдумывает язык, на котором он говорит о мире, потому что этот язык, как его собственный голос — он таков, как есть, и у него нет необходимости приспосабливать его к ожиданиям и пожеланиям слушателя. И какая-то поразительная простота! Он разговаривает с миром, и получается, что это и есть его слушатель, который наполняет художника и становится им. Это удивительное единство происходит из абсолютной естественности художника, из его природного дара — не выдумывать ни себя, ни живописи, а погружаясь в этот язык, открывать себя в мире и мир в себе как какую-то удивительную симфонию честности, правды.

Он достаточно трудно жил, но его искусство — явление в реальности абсолютного счастья и красоты. Рай какой-то.