Детский рисунок на асфальте.

Среди художников, имена которых мы часто произносим, говоря о советской художественной школе 1920-х годов, есть те, кого с особенным уважением и благодарностью мы вспоминаем в этот день.

Василий Андреевич Коротеев, Борис Петрович Чернышёв, Леонид Павлович Зусман, Аркадий Сергеевич Ставровский, Виктор Анемподистович Смирнов, Лев Ильич Аронов, Анатолий Иванович Шугрин, Эммануил Павлович Визин… Много других имён. Они были участниками Великой Отечественной войны, многие прошли героический боевой путь, кто-то был ранен, контужен.  Совсем молодые Никита Фаворский и Валерий Фальк, Михаил Гуревич, Лев Зевин, Иван Безин, Арон Ржезников погибли на фронте, как погибли миллионы советских людей. Вечная память.

С Днём Победы!

Анатолий Иванович Шугрин (1906 — 1987) Без названия. 1960-е / 1970-е

С кем разговаривает художник, который никому не собирается показывать свои работы? С самим пространством живописи? С теми мастерами, кто решал подобные задачи в прошлом? С воображаемым идеальным зрителем?

В работах Шугрина аналитическую составляющую уравновешивает психологическая. Даже в этом этюде поиск формального решения компенсируется поэтическим нарративом: вся работа построена на отношении трёх основных цветов к чёрному; синий то проясняется, то уходит в темноту, и эта пульсация создаёт живое, дышащее пространство, красный указывает на смысловые точки входа, а чёрный наполнен этим красным, сдерживает и скрывает его. Руо? Да, Шугрин любил Руо, но он совершенно другой, он лёгкий, он пишет души другого мира…

Присмотритесь к поверхности работы: она вся как будто измята, как скомканная и расправленная бумага. Зачем он делает такую фактуру? Вдруг он говорит, что у неё за плечами такая история, которую только он может рассказать?

Рынок как инструмент распределения, появления, заметности фактов искусства — это одно; рынок как самодостаточная и сосредоточенная на на себе культура — это другое. Нас интересует аксиология рынка, поверхностное понимание ценности искусства сквозь призму рынка.

В случае с Шугриным мы с сожалением наблюдаем, как художник вместе со своим наследием истончается, рассеивается, растворяется, исчезает как культурный и исторический факт. Как Бильбо Бэггинс, лелеющий кольцо всевластия. И это далеко не единичный случай. И это, конечно, не только рынок, это мир искусства России.

Что происходит с наследием художника в условиях рынка? Если это столетиями формирующаяся система отношений, история продаж (не важно, удачных или нет) становится биографией художника и продолжается после его смерти, но в Советском Союзе реальное творчество очень многих художников не было мотивировано рыночным фактором. Напротив, зарабатывая иллюстраций, преподаванием, оформительскими работами и т.д., художники наедине с самими собой решали задачи совершенно иного порядка.

Что делает с этой культурой новый русский рынок? Подавляет, обессмысливает, уничтожает.

Шугрин. В начале 1980-х значительная часть его картин была вывезена в США; выставка, каталог, завышенные цены; его работам приписывали более ранние даты, чтобы сыграть на интересе к авангарду; в 2000-х самые важные работы из московской части наследия куплены несколькими дилерами; выставка под патронажем ГТГ в 2009 была воспринята как торговая акция; сегодня судьба большинства этих работ неизвестна.

При первом взгляде на портрет Паганини работы Конёнкова 1908 года, который находится в постоянной экспозиции маленького музея-мастерской художника на Тверском бульваре, вспоминаются рисунки М.К.Соколова. Изображение великого музыканта на них поразительно схоже с портретом Конёнкова. Как будто рисовальщик видел его и думал о нём. Совершенно не факт, что такая связь существовала, но вот что очевидно, это влияние Конёнкова на творчество А.И.Шугрина, ученика и младшего товарища М.К.Соколова. Увлечение Шугрина скульптурой подсказано Конёнковым, но в какой-то момент к направляемой природными истоками пластике живого дерева Шугрин прибавляет форму, в которой объединяет основанную на живописном опыте  ритмизованную композицию с выразительностью реального материала, и тогда появляются его знаменитые ассамбляжи.

Сергей Тимофеевич Конёнков (1874 — 1971) Паганини. 1908. Гипс ( Из собрания Мемориального музея-мастерской С.Т.Конёнкова)

Анатолий Иванович Шугрин (1906 — 1987) Осень на Божедомке. 1960-е

Шугрин — один из тех авторов,  содержание творчества которых намного глубже и сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Это не перевод с французского, не пересказ открытий европейского искусства начала века, это очеловечивание истории, возвращение человека, раздавленного историей, к ощущению полноценности жизни как чего-то очень близкого и непосредственно касающегося каждого и творимого каждым, к осознанию своей историчности через переживание хрупкой, но пронизывающей мир и как будто сшивающей его ткань вечно возвращающейся и спасающей его женственности.

Это пространство личной заботы за сохранение устойчивых связей, из которых вырастает жизнь; реанимация уставшей культуры и выстраивание каких-то форм, за которыми слышно ровное биение жизни, звучание её стройных и гармоничных ритмов, воскрешение человечности и светлая работа души.

Анатолий Иванович Шугрин (1906 — 1987) Перед грозой. 1930-е

Это редкая ранняя работа Шугрина. Редкая, потому что большая часть работ художника 1920-х и 1930-х годов погибла во время войны. Думаю, есть все основания отнестись к ней, как ещё ученической, и даже очевидно, что проводником этого ретроспективистского взгляда, такого откровенного намерения говорить языком живописи  эпохи романтизма, является Михаил Ксенофонтович Соколов, учитель и старший товарищ Шугрина.

Много лет тому назад этой картиной Шугрин расплатился за уроки пения, которые брала его супруга Валентина. В интернете можно найти очень интересную композицию Шугрина под названием «Вузовки», где у стола с книгами, тетрадями, ручками и микроскопом четыре девушки, студентки или молодых учёных… Так вот, все четыре — это всё одна и та же Валентина, всё портрет жены художника. Стоит посмотреть на работу с такой мыслью, и это становится очевидным.

А в Москве сегодня с утра идёт дождь, и вместе с ним настоящая весна.

Вчера, вспоминая художника Шугрина, я закончил тем, что говорить о его творчестве, как и о творчестве очень многих русских художников — не такая простая задача. Что я имел ввиду?

Легко вписать художника в исторический контекст и разрешить когда-то и кем-то о ком-то написанным текстам захватить его, включить его в себя. Будто всё сказано. Кто он такой, этот малоизвестный художник, чтобы ради него менять строй исусствоведческой речи и погружаться в бездну нюансов? А именно это необходимо. И именно это и есть культура. Навык различения. В каком-то смысле каждый настоящий художник требует своего языка описания, своих формул понимания и сборки сиысла. Очень часто понять художника — значит преодолеть противоречивости, которые отличают его язык, почувствовать его индивидуальность.

Всё сказанное в полной мере относится к Михаилу Ксенофонтовичу Соколову, кстати, учителю Шугрина.

Соколов всё время смотрит других художников, но никогда не вторичен. Много ошибается, и что?

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 — 1947)

Анатолий Иванович Шугрин (1906 — 1987) Без названия. 1960-е

Шугрин почти всегда, во всяком случае, очень  часто подписывал свои работы, но никогда не ставил дату. Иногда только на лицевой стороне можно обнаружить две подписи автора, но не год написания. И крайне редко, в основном, на ранних картинах, на обороте название.

В живописи Шугрина присутствуют и отчётливо различаются два важных и как будто малосовместимых направления вектора внимания, две составляющих его живописи — рациональная и психологическая.

Первая — работа с композицией. Композиции Шугрина можно представить как сложный, устремлённый вверх карточный домик, поиск баланса между цветовыми элементами, неустойчивое равновесие форм, изображений фигур и предметов в поиске лёгкой, но немного болезненной, как будто неврастеничной или кажущейся, иллюзорной уравновешенности.

Что касается психологии, то обратите внимание, каким странным присутствием доминирующей женственности наполнены его работы.

О Шугрине говорить очень интересно и очень непросто.