Коротеев Василий Андреевич (1906-1969) Лесной пейзаж 1920е

Коротеев Василий Андреевич (1906, село Гришино Донецкой области — 1969, Москва)

Лесной пейзаж. 1920-е Бумага, гуашь, темпера. 62 х 89

У Василия Андреевича Коротеева был талант чувствовать мир как движение жизни. Что такое работа художника в представлении В. А. Коротеева? Это сложная механика вслушивания в биения мира, способность чувствовать его пульсации и врастать в них; это физическое сопереживание импульсам жизни, их началам и обрывам. Поэтому в каждой картине В. А. Коротеева есть особая пластическая достоверность мгновения, когда человек и мир открываются навстречу друг другу.

Художник переживал действительность как физику разнонаправленных потоков бытия и стремился передать поверхности картины телесное ощущение этих движений, взаимного проникновения человека и пространства, в котором он осознавал себя. Он работал, как будто всем телом участвуя в создании картины, как будто в работе художника есть элементы танца, и живопись – это след ритмических действий мастера. Поэтому Коротеев относился к телу как к инструменту: он тренировал его, выполняя по утрам комплексы упражнений из японской борьбы и йоги, делал сложные балансы, стоял в перевёрнутых позах. И тогда ясно, что в его работах “ощущение” мира – это не метафора, а анатомическое движение, изменение состояния тела в ответ на перемены в состоянии мира, каким его видит, чувствует, способен уловить художник, в ответ на новые дыхания, в которых слышатся глубинные смыслы мира, предаваемые холсту.

В «Лесном пейзаже» преобладают ощущения гармонии, равновесия и тихой прозрачности весеннего леса.

В то же время очень часто живопись Василия Андреевича Коротеева заставляет вспоминать слова, сказанные о нём его дочерью: «Чтобы так писать, необходима уверенность отчаяния. Я вспоминаю отца, его способность со злостью бросить мазок – просто так это не родится.»

Это то же мироощущение, о котором говорит Лев Шестов: «Только человек, затерявшийся в вечности и предоставленный самому себе и своему безмерному о т ч а я н и ю, способен направить свой взор к последней истине.»

В каждой работе В. А. Коротеева рождается, мучительно появляется к жизни сегодняшняя форма реальности, форма мира – земля, снег, небо, облака, ветви дерева. Как будто нет никакой заданности и предопределённости, нет заложенной в них программы, будто никакая форма и никакое существование, вообще ничто не обещано и не гарантировано никакими физическими или иными законами, и очень многое зависит от намерения и усилия человека.

Коротеев Василий Андреевич (1906-1969) Воробьевы горы. Сумерки. 1960-е Холст, масло. 63 х 82

В работах Коротеева, относящихся к циклу Воробьёвых гор, присутствует ощущение язычества, странный дух тьмы и хаоса, изначальной стихийности и неразделённости этих стихий, форм и сумеречности.

К пониманию этого пантеистического переживания художника можно приблизиться, вслушиваясь в слова Антония Сурожского о язычестве. Он говорит: «… это представления людей, которые, бродя в полумраке, напрягают память, что-то вспоминают, но потом обнаруживают провалы в воспоминаниях и пытаются заполнить эти провалы.» И немного выше: «… мы живём в мире полумрака: абсолютная ясность знания, видения, которая была до падения, померкла, у нас остались смутные воспоминания, образы, которые возникают и исчезают.» (Митрополит Антоний Сурожский «Уверенность в вещах невидимых»)

Искусство как припоминание и узнавание самой жизни, пробивающейся за внешние обличья и очертания – это путь живописи после авангарда. Это стремление быть самой жизнью, потому что в языках повседневности жизнь слишком часто пропадает, стирается. Поэтому  в ХХ веке значительная доля по-настоящему интересного и глубокого искусства несёт на себе эту печать сумеречности. Что касается зрителя, то самым важным для него остаётся приучить свои глаза видеть в темноте и верить себе, когда он чувствует, что его обманывают торговцы реальностью, называя искусством умение притворяться.

Матвей Алексеевич Добров (1877 – 1958) –  замечательный художник и педагог, в начале 1920-х – преподаватель графики в Художественно-производственных мастерских печатного дела при 1-й Образцовой типографии, где искусству офорта у него учились Василий Коротеев, Григорий Костюхин и Василий Губин.

Матвей Алексеевич Добров – член-учредитель общества «Московский салон» и участник выставок общества художников «Жар-Цвет». Через год после окончания МУЖВЗ в 1906 году Матвей Алексеевич Добров уехал в Париж, где в 1908 – 1909 годах занимался в студии выдающегося мастера офорта и монотипии Елизаветы Сергеевны Кругликовой (1865 – 1941).

Недавно на телеканале «Культура» был показан фильм о художнике Геннадии Михайловиче Доброве (1937 – 2011), одном из учеников Матвея Алексеевича Доброва. Более того, эту фамилию – Добров художник принял в память о своём учителе. Какова будет судьба этой фамилии в современной культуре?

О Геннадии Доброве неправильно говорить на языке академического искусствознания. Нельзя поручать его языку формального описания, нельзя возвращать его в поле формализованного отношения; этот культурный феномен не может быть просто добавлен к тому, что стало историей русского искусства, что остаётся ею на сегодняшний день, недопустимо приравнивать такое искусство ко всему, что приспосабливалось, выживало, искало признания у тех, кого само же и презирало, грех возвращать такое искусство культурному полю условностей и бюрократических характеристик. (И это снова вопрос методологии описания, когда существующая система мира искусства ни за что не согласится пересмотреть существующую версию истории искусства ХХ века, потому что является частью и продолжением этой истории, и это больше, чем методология, потому что это намерение старой бюрократической системы выжить сегодня, срастаясь с системой российского художественного рынка.)

Это и есть русское искусство второй половины ХХ века. Очень страшное и болеющее тем, свидетелем чего оно является, откровенное, искреннее, одинокое, потому что оно не связано круговой порукой мира искусства, заставляющее меня менять язык, которым я мог бы говорить о нём. Это искусство стоит на границе документального нехудожественного высказывания, что становится условием, при котором мы не можем воспринимать его в ряду других событий художественной жизни России 1970-х – 1990-х годов. Иными словами, в натуралистичности графических листов Доброва есть безыскусность, из которой рождается удивительное культурное явление. Оно не нравится, оно заставляет содрогнуться. Оно само цепенеет и становится серией натуралистических этюдов, как это было в литературе Солженицына и Шаламова, потому что от ужаса жизни народа в России оно не может позволить связывать себя эстетикой, разрешить себе быть эстетическим жестом. Оно позволяет себе говорить о состоянии народной души, как бы это словосочетание ни было дискредитировано и как бы больна и исковеркана не была эта душа.

Художник как будто порывает с миром искусства, рвёт связь с этим пространством условности и ханжества; думая о этом, я не могу не вспоминать работы Георгия Щетинина, которому пришлось значительно усложнить свой художественный почерк и также отстраниться от художественного сообщества, чтобы с ещё большей силой и убедительностью решать те же этические задачи. Я понимаю, что художественный язык Георгия Щетинина различим сегодня, скорее, искушёнными и  позволяющими доверять себе и своему собственному мнению людьми, но, какими бы разными ни были эти художники, всё-таки поразительно, что наследие Геннадия Доброва так мало известно широкому зрителю и мало пользуется поддержкой искателей национальной идеи. Ведь в последнее десятилетие его жизни система приняла и интегрировала его. Может, как раз затем, чтобы сделать его неразличимым? С другой стороны, и слава Богу. Зритель сам должен выбирать себе такого художника.

Появление в нашей истории такого искусства делает очевидным лицемерие, неприличный нарциссизм, вечное самолюбование и беспомощность публичного искусства – всё равно, о чём бы мы не говорили – об обличительном реализме Гелия Коржева или политических акциях последнего времени.

Думая о русской истории искусства, я возвращаюсь к одной и той же формуле: здесь важно не то искусство, которое занимается производством образов, а то, которое посвящено производству человечности.

Голополосов Борис Александрович (1900-1983) Половодье весной, 1920-е

Мало новостей – значит много событий; в четверг ожидается открытие выставки «Поставангард. Русская живопись и графика из собрания ЮниКредит Банка и частных собраний» в Мультимедиа Арт Музее на Остоженке, 16. В экспозицию будут включены работы Леонида Зусмана, Антонины Софроновой, Александра Древина, Василия Коротеева, Бориса Голополосова, Александра Лабаса и многих других художников, имена которых составляют картину живописи России в 1920-х – 1930-х годах. Впервые за многие годы предполагается участие картин Николая Прокошева, и вообще впервые экспонируются работы Арсения Шульца, возвращаются в выставочный зал произведения Георгия Щетинина и Александра Риттиха.

Выставка открывается 8 ноября, никакого торжественного открытия вечером не будет, прессконференция утром, поэтому я приглашаю всех, кому интересно это искусство, всех, кто посещал мои лекции, всех друзей и знакомых прийти в музей в черверг вечером, чтобы вместе посмотреть те картины, о которых мы так много говорили в течение двух последних лет, и составить своё собственное представление об этом искусстве. Буду рад всем, кто сможет прийти, предупреждаю, что вход в музей платный.

Фёдор Семёнов-Амурский ЛОВЛЯ НЕОБЫКНОВЕННЫХ МОТЫЛЬКОВ 1940

Летом 2012 года в рамках издательской программы Новая история искусства вышла шестая книга. Этот альбом – первая монографическая публикация работ Василия Андреевича Коротеева (1906 – 1969). Книга опубликована в продолжение серии, посвящённой русскому искусству ХХ века, и будет представлена друзьям и коллегам во вторник, 4 сентября, в зале Тургеневской библиотеки.

Тогда же будет открыт новый сезон бесед об искусстве ХХ века, которые состоялись в прошлом учебном году в помещении Группы людей в Хохловском переулке. Я приглашаю всех друзей, всех, кто посещал лекции по программе Новая история искусства, присоединиться к нам в этот день.

В прошлом году у нас была беседа о творчестве Коротеева, поэтому, мы только немного вернёмся к обзору творчества этого мастера и его истории; в большей степени темой предстоящей беседы будет сама история культуры ХХ века, мне хотелось бы объясниться, почему серия книг, как и вся программа, называется Новая история и какие понимания истории существуют в начале треьего тысячелетия.

Эмблемой или заглавным произведением программы Новая история искусства стала работа Семёнова-Амурского «Ловля необыкновенных мотыльков». Художник сделал эту работу в 1940 году. Как и все произведения художника, это картина небольшого формата, всего 39 см по большой стороне, написанная темперными красками на листе бумаги и покрытая лаком. Эта картина всегда вызывала в моей памяти известный рассказ Рэя Бредбери «И грянул гром», где бабочка, случайно уничтоженная в далёком прошлом, изменяет настоящее, то есть, его историю, политическую карту и грамматику. То, чем занимается программа Новая история искусства без сомнения является такой осознанной охотой за мотыльками в прошлом с надеждой изменить положение вещей и расстановку смыслов в современной культуре. Это и станет главной темой нашей встречи 4 сентября в 20.00.

Схема проезда

Пришла первая книга, теперь ждём тираж. Книга получилась. Впрочем, наверное, всё-таки не мне судить. Интересно, кто увидит эту книгу, кроме моих друзей, какая её ждёт судьба? Вернее, как она повлияет на судьбу художника? Очень бы этого хотелось, очень бы хотелось, чтобы у этого прекрасного художника – у его имени, у его наследия, у его настоящего, или – присутствия здесь, не знаю, как назвать, началась другая жизнь, чтобы это продолжилось и началось снова.

Я очень благодарен Agey Tomesh, издательству, с которым мы работали над книгой. Так получилось, что работа заняла несколько лет. И мне результат был не очевиден до последнего момента. Встречаем книгу. Встречаем Василия Коротеева – одного из самых глубоких, честных, и наверное, отчаянных художников ХХ века. Может быть, отчаявшегося, но никогда и никаким обстоятельствам не сдавшегося. Один из учредителей бойцовского клуба в русском искусстве.

Василий Коротеев. Воробьевы горы. Свидание, Конец 1950х - начало 1960-х

Сегодня Пасха. Накануне был первый тёплый день и первый тёплый вечер весны. Солнце вышло после полудня. Город изменился, как будто сам стал другим, и люди в нём стали другими. Как будто воздух был пропитал ожиданием праздника.

В серии книг Новая История Искусства готовится к выпуску альбом о Василии Коротееве. В разделе статьи появился текст о Коротееве на английском языке. Перевод Райена Вайета. Спасибо ему.

Не только город, а весь мир изменяется заметно, ощутимо. Что-то сдвинулось с фундамента и возможность другого будущего формулируется очень отчётливо. Как у Терри Пратчета. Новая реальность проступает более чётко, чем прежняя. А ведь это касается прошлого в той же мере, в какой это затрагивает будущее. Иногда я не сомневаюсь в том, что время на всей земле ускорилось.

Много интересных выставок. В Третьяковке Коровин. В Русском Лабас. Чаще всего в эти дни слышно, как люди говорят о Мунке и Петрове-Водкине. Крик природы и сферическая перспектива. Дело не в том, что человек кричит на мосту, а в том, что в его теле звучит истошный крик мира, вопль природы. Дело в том, что только падая, только теряя устойчивую точку зрения на мир, человек замечает открытую бесконечному космосу землю. Agey Tomesh совместно с АСТ сделал большую книгу «500 художников» — о мастерах ХХ столетия и тех, кто представляет искусство конца века. Любопытно. Очень большая книга. Регистрация состояния понимания искусства в наши дни. О таких вещах интересно разговоривать. Что-то говорит мне, что если бы это издание состоялось лет пять тому назад, процент представителей искусства конца века был бы существенно выше. Или нет?

Василий Коротеев, Воробьевы горы, 1950-е - 1960-е

В разделе Проекты две новых истории, обе они связаны с именем Василия Коротеева, художника, которому была посвящена последняя лекция в Студии 7. Это рисунки цветными карандашами, две серии, над которыми художник работал в пятидесятых – шестидесятых годах прошлого века – Воробьёвы горы и Павелецкий рынок. Серии замечательные, очень современные, отражающие какие-то перемены, которые происходили в мироощущении художника в послевоенный период творчества. Художники, которых мы называем художниками двадцатых, были воспитаны на остром чувствовании духа времени, и поэтому многие из них сумели сказать что-то очень важное не только о времени, когда были молоды, но и о поре своей зрелости. Они умеют говорить на разных языках, они умеют слышать разные языки, на которых говорят эпохи, и это не внешнее, не поверхностное списывание примет времени, это глубокие человеческие состояния, смыслы человеческий переживаний, какие-то суммы человеческой малости и величия. Таков Коротеев, таков Зусман, таков Чернышёв, таков Романович. Прекрасные художники. Удивительное искусство.

Василий Коротеев, Павелецкий рынок, 1950-е - 1960-е

Графическая серия, выполненная В.А.Коротеевым на Павелецком рынке позволяет наблюдать за изменением характера почерка художника, когда он описывает закрытое пространство, в данном случае – пространство городского рынка. Иногда художник видит его немного сверху, отсюда возникает лёгкая ракурсность, которая подчёркивает характерность и некоторую гротескность человеческих тел; город толпой рынка наваливается на художника, но, как морская волна, не достигает его. Возникает впечатление, что его персонажи появляются из сжатой и спрессованной среды и являют собой выпадающие, выбрасываемые наружу части единого организма. Сквозь детализацию личностных характеристик сквозит объединяющее их место, рынок, навязывающий некоторую условность их появления, сквозь которую бьётся живая и безусловная человечность.

Василий Коротеев, Воробьевы горы, 1950-е - 1960-е

В графических листах, созданных В.А.Коротеевым на Воробьёых горах, отражается динамическая разработка пространства, которая в полной мере была реализована художником в живописных произведениях послевоенного периода. В первую очередь это относится к работам из цикла «Воробьёвы горы», где поиск ритмизованной композиции становится первоочередной задачей. Из композиции, пресекающей неразличимость белого на листе бумаге как безразличную непрерывность и монотонность реальности, появляется впечатляющее глубиной открытое пространство, пронизанное человеческим присутствием.

Василий Коротеев Из серии "Воробьевы горы", начало 1960-х

С Новым годом, теперь уже окончательно и на целый год – с Новым годом. Пусть год будет долгим и хорошим. Спасибо всем, кто иногда приходил читать эти записки и статьи и особенно всем, кто принимал участие в наших беседах о художниках.

13 января день рождения художника Василия Андреевича Коротеева (1906 – 1969). Ему будет посвящена первая лекция на Винзаводе в этом году. О нём же мы станем беседовать в Студии 7, нашем обычном месте. Думаю, встреча состоится в конце января. А пока в студии в Хохловском переулке фильмы Monty Python. Мне кажется очень симптоматичной неоднозначная реакция аудитории на эти работы. Любопытно, что какие-то формы и смыслы высказываний, которые были острыми в английском обществе 1970-х, и нам казались остроумными двадцать пять лет назад, сегодня становятся эпатирующими и дискуссионными в новом российском обществе. Как меняется культурное пространство. Сколько различных и несовпадающих потоков идей, смыслов и намерений. Очень хорошее время для работы, снова хорошее время для всех, кто занимается творчеством. У нас много дел в этом году.

Пейзаж Василия Андреевича Коротеева, который воспроизведён на нашей новогодней открытке, был написан им на Воробьёвых горах и входит в замечательный цикл Воробьёвки 1950-х – 1960-х годов. Наверное, это вершина творчества Коротеева.

Кстати, об открытках. Это важная часть нашей издательской программы Новая История Искусства. Те открытки, что появляются в Студии 7, увидели свет благодаря заботе/работе Милы Морозовой. Большое спасибо ей за помощь.

Ещё раз – с Новым годом!

Василий Коротеев, Московский дворик, 1927

Когда я смотрю работы В.А.Коротеева, постоянно возвращаюсь к словам о необходимой художнику «уверенности отчаяния» (см. Блог запись от 19 июня 2010).

Они так созвучны мысли Льва Шестова:

«Только человек, затерявшийся в вечности и предоставленный самому себе и своему безмерному о т ч а я н и ю, способен направить свой взор к последней истине.» (На весах Иова. Странствие по душам)

Немного выше Шестов пишет:

«Чтобы увидеть истину, нужны не только зоркий глаз, находчивость, бдительность и т.п. – нужна способность к величайшему самоотречению. И не в обычном смысле. Недостаточно, чтобы человек согласился жить в грязи, холоде, выносить оскорбления, болезни, жариться в фаларийском быке. Нужно ещё то, о чём вещает псалмопевец: внутренно расплавиться, перебить и переломать скелет своей души, то, что считается основой нашего существа, всю ту готовую определённость и выявленность представлений, в которой мы привыкли видеть veritates aeternae. Почувствовать, что внутри тебя всё стало текучим, что формы не даны вперёд в вечном законе, а что их их нужно ежечасно, ежеминутно создавать самому.»

Здесь высказано то, что составляло смысл и содержание искусства в ХХ столетии – преодоление видимости, преодоление искусства как системы создания видимостей и открытие искусства в новом времени как способа появления человека и мира. Это открытие не может случиться однажды, раз и навсегда. Оно происходит постоянно, для каждого в каждый момент его сознавания себя. Это относится не только к художникам, но ко всем участникам диалога: нет искусства, смыслы которого остаются неизменными 50, 100, 500 лет; дело не в том, что мы знаем об исторических смыслах культуры, дело в том, как мы открываем их сегодня, и актуальность сделанного сегодня искусства не превышает современности Брейгеля и Гойи, Моцарта и Баха, Рабле и Вийона; вопрос только в том, о чём и с кем мы разговариваем. Мы не ограничены в выборе корреспондентов.

В этом-то и причина бесконечного возвращения искусства к живописи, а живописи – к фигуративности – неприемлемость никакой формулы истины и никакой модели современности. Вечное возвращение подобного.

Когда современная критика говорит – мы прошли период живописи и живописи больше нет – это значит – эта критика занята другим, она отдана созданию видимостей. Это её работа в информационном поле – она наполняет фиктивные смыслы современной культуры.

Но мы знаем, что ничто не прошло, более того, и разве что-то вообще случилось однажды, что не происходит, что всё ещё не продолжается и теперь? Разве может быть что-то, чего мы не сделали сами.

Сегодня день рождения Василия Коротеева. Он родился в 1906 и ушёл в 1969. Творчество этого художника стало выражением редкой механики живописи, когда движение кисти, движение цвета рождается движением не столько руки, сколько – и прежде всего – тела мастера, который воспринимает видимый мир как движение, как биение, и переживает его физически, вступая с ним в резонанс, слыша его темпы, слыша пульсации мира, вслед за ритмами, которые рисуют чёрные изломанные стволы на белом снегу или высокие мачты сосен среди бледной весенней поросли, непролазная вязкость взрытой земли или скольжение синей тени по мартовскому снегу. Тогда живопись становится подобной танцу, она рождается из ощущений тела, из понимания единства его с тем, что видит человек, что рисует рука. Он никогда не был членом Союза художников; его живопись – одно из самых значительных явлений в искусстве ХХ века. Удивительный художник.

В номере II журнала «ACADEMIA» опубликована статья о Василии Андреевиче Коротееве. Настоящая статья представляет собой сильно сокращённый вариант текста, написанного мной два года назад для всё ещё не изданного альбома, посвящённого творчеству художника. Тем не менее, это первая монографическая публикация работ художника, первая попытка говорить о значении его художественного наследия для нашей культуры.

Сегодня четыре больших рисунка В.А.Коротеева появились на выставке в галерее «Ковчег». Выставка называется «Мы жили в Москве». Кроме работ В.А.Коротеева, я рад видеть в экспозиции картины Эммануила Визина, Леонида Зусмана, Антона Чиркова. Не знаю, в какой степени кураторам галереи удалось решить задачу, которую они ставили перед собой – показать Москву как культурную среду искусства 1960-х – 1980-х годов; очевидно, что искушение вернуться в любимый город маленьких двухэтажных домов Масловки и Замоскворечья оказалось слишком сильно, поэтому появились работы Антона Чиркова и Евгения Окса; первоначально Сергей Сафонов и Игорь Чувилин планировали представить более строгую и прохладную историю: несколько парадоксальным образом она сегодня становится для тех, кто жил в Москве последней трети ХХ столетия, временем подлинной, а не фиктивной культуры, так же как Москва холодных бетонных новостроек стала городом живой реальной культуры.

В этой связи вспоминается недавно услышанное интервью с главным архитектором Москвы, который на чём свет стоит ругал архитектуру хрущёвской и брежневской эпох; ему не нравятся эти бетонные коробки – они и не могут нравиться, они и не должны были нравиться, они появлялись, чтобы исчезнуть. Но ради выгоды временщиков не уничтожали исторические кварталы,  торговые центры не вызывали транспортного паралича целых улиц, как на Дорогомиловской, на тротуарах не стояли автомобили, а когда из-за амбиций архитекторов появился Калининский проспект, то Москва и не называла его иначе, как вставной челюстью.

Москва, какой она выросла в последние десять лет, стала глупой и хамской. Редкий случай в истории – город появляется от жадности и глупости строящих его. Архитекторы обслуживают жлобов. Строят не для того, чтобы было удобно или красиво, строят, чтобы было дорого. Им ведь не хочется здесь жить. Им хочется это продать. Город на продажу, себя на продажу, очень по-русски. Москва должна бы вспоминать себя в специально отведённых местах для памяти – на кладбищах, может – в музеях, которые тоже, как известно, сорт кладбищенских утех. Но современный город сам стал своим кладбищем, а музеи сами ломают и готовы дальше ломать живой город, чтобы поставить на его месте себя и свои гадкие памятники. Иногда возникает ощущение, что люди готовятся жить не в домах и вообще не в городе, а на дорогах. У города нет тротуаров, они почти исчезли, а за ними исчезают улицы, преображаясь в нечто, что зовётся проезжей частью; хотя тоже не проезжей – там ведь тоже стоят машины.

Вообще, везде стоят машины. Самая большая мечта – увидеть город, не заставленный автомобилями.

Старые дома исчезают – сначала пропадают за натянутой на строительные леса раскрашенной  маскировочной сеткой, будто покрываются заразой и бинтами, а потом появляются как идиоты, у которых отшибло память в следствии операции на голове.

Борис Чернышев Кудепста (из серии "Кавказ 1965") №1157, 38,4х44

Работая над материалом к биографии Б.П.Чернышёва, я заметил странное совпадение нескольких дат и фактов жизни этого художника с историей В.А.Коротеева: и тот, и другой родились в 1906 году(В.А.Коротеев – 13 января, а Б.П.Чернышёв – 6 августа) и ушли из жизни в один день – 25 января 1969 года. Оба – участники сражений Великой Отечественной войны с 1941 года; В.А.Коротеев был ранен в 1944, Б.П.Чернышёв прошёл героический боевой путь в действующей армии, был награждён орденом Славы III степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги» и другими, закончил войну в Порт-Артуре. Б.П.Чернышёв вступил в Союз художников только в 1958 году, В.А.Коротеев никогда не вступал в эту организацию.
Есть общее в лёгкой, эскизной и одновременно предельно точной живописной манере художников, в том, как они эффектно и эффективно пользуются не предназначенными для рисования материалами – газетами, обоями и т.д. Хотя, может быть, здесь интереснее говорить о различиях: в работах В.А.Коротеева острота, иногда какое-то нервное состояние сочетается с удивительной, глубокой медитативностью; дочь художника Надежда Васильевна однажды сказала о работах своего отца В.А.Коротеева: «Чтобы так писать, необходима УВЕРЕННОСТЬ ОТЧАЯНИЯ. Я вспоминаю отца, его способ писать – со злостью бросить мазок; это просто так не родится.»
Б.П.Чернышёв остаётся монументалистом даже в небольших работах; он академичен, он ищет максимальную выразительность пластики, но затрачивает минимум средств; ритмика его мазков мягкая и мощная, так выражается УВЕРЕННОСТЬ СОЗИДАНИЯ.