С наступающим Новым годом! Пусть в новом году будет много-много таких же хороших дней, как тот, что прожили герои любимого фильма! Пусть новый год принесёт вам такие же счастливые и судьбоносные встречи и пусть рядом с вами будут похожие на героев, такие же светлые и любящие люди. Как в кино. Будьте счастливы!
«Я шагаю по Москве», киноплакат, 1964 Художник Вилен Суренович Каракашев, р.1935
Константинов Фёдор Константинович (1882 — 1964) Цветы. 1925
Самая известная и, возможно, самая эффектная картина Ф.К.Константинова «Пан», написанная в 1910-х годах и, если я не ошибаюсь, показанная на выставке «Мира искусства» в 1916 году, находится в собрании Курской государственной картинной галереи имени А.А.Дейнеки. В этой же стилистике утончённой декоративности и ритмического повторения линий, отсылающих к средневековой пластике, художник выполнил цикл рисунков, некоторые из которых сохранились.
«Цветы» написаны совсем в иной манере: сплавленные элементы соединяются в простую геометрическую фигуру — то ли квадрат, поставленный на угол, то ли пятиугольник; сначала они кажутся единой массой, монолитной, сложной, сплетённой и как будто бы живой формой, но нет никакого движения за пределы этой замкнутой на себе и заколоченной массы, есть огромная энергия внутреннего хаоса и сияние умирания, которое распространяет это осыпающееся в самом себе месиво красок, как будто в самом деле аромат увядающих цветов.
Василий Васильевич Почиталов (1902 — 1973) Автопортрет. 1920-е
Мы хорошо представляем внешность Василия Васильевича Почиталова по послевоенным фотографиям, когда он работал преподавателем в Московском государственном художественном институте имени В.И.Сурикова, Текстильном институте и Московской средней художественной школе: в лысом яйцеголовом человеке не сразу легко узнать этого мальчишку с худым и вытянутым, немного лошадиным лицом и копной волос на голове. Не сразу, но очевидно, это он! Есть целый ряд таких карандашных автопортретов, некоторые из них встречаются в московских галереях. Ну, если это кому-то интересно.
Окс Евгений Борисович (1899 — 1968) Портрет Татьяны Ге. 1937
Творческое наследие Евгения Борисовича Окса делится военным временем на две очень неравнозначные части: скромные, но пёстрые, расцвеченные яркими красками пейзажи и натюрморты послевоенного периода так не похожи на сумрачные московские улицы, которые он пишет в 1920-х и 1930-х годах. В этих небольших работах сдержанность и немногословность вырастают до огромной, почти космической тишины, которую слышно в городе; они наполнены тёмной, щемящей откровенностью, похожей на ожидание чего-то такого, что вдруг и навсегда меняет обычный мир. Это молодое и смелое чувство заставляет принять Москву Окса как место такой правды и такого настоящего, в котором только и может расти осознание исторического времени. Есть в этой живописи абсолютная достоверность, как будто он высказал что-то очень личное, сокровенное, глубокое. Похожая интонация звучит в московских пейзажах Антонины Софроновой и Михаила Соколова.
То же настроение появляется и в портретах 1920-х/30-х.
Комаровский Владимир Алексеевич (1883 — 1937) Автопортрет. 1920-е
Портрет в ХХ веке. Может быть, не портрет, а образ человека, человек как тема искусства. Насколько важное место занимает он в искусстве прошедшего столетия? Если мы говорим о живописи 1920-х годов или об искусстве, которое происходит из эпохи 1920-х годов, то всё равно центральное. Только этот «портрет поколения» рассыпан в тысячах лиц, потому что утверждает коллективное, всеобщее, сверхличностное начало в современном человеке. Неважно, что портрет часто выступает устойчивым выражением фасадной культуры, неважно и то, что образ живого человека в массовой культуре поменяется тиражными репродукциями поп-идолов и звёзд шоу бизнеса. Это зоны отмирания и саморазрушения культуры. Как бы ни были они посещаемы, они всё больше осознаются как полосы отчуждения. Но искусство — это выражение человечности. Человек жив, он настойчиво и безымянно идёт в будущее, и ему необходимо искусство, чтобы строить мир будущего.
Картина в Нукусе. А жаль.
Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Крымский пейзаж. 1958
Библейская долина. Крым. Место, в котором ощущается присутствие древней культуры, как будто сама природа выступает хранительницей нестираемых следов значительных событий истории человека. Камни, земля, песок и сухие растения наполнены временем, медленным, но живым, человеческим чувством времени, как будто в самом деле населены духами и в состоянии хранить память и страсти, радость, гнев, милость, как будто могут помнить, и об этом говорит художник. В их формах он находит древнюю жизнь и длинную историю. Соединение человека с землёй и камнями даёт основание размышлять о душе места, и тогда работы Барто из его крымского цикла оказываются в ряду произведений художников киммерийской школы, Богаевского и Волошина, и в этом же ряду стоят пейзажи Смирнова-Русецкого, написанные тогда же, на рубеже 1950-х и 1960-х годов. Снова Большой Серебряный век, связанность больших явлений в русском искусстве ХХ века.
Что такое русское искусство ХХ века? Что такое искусство после авангарда? Каковы хронологические рамки авангарда? Является ли беспредметность как исследование чистой формы высшей точкой в развитии изобразительного искусства и почему русское искусство в 1920-х сделало решительный шаг в сторону производственничества и фигуративности? Чем отличаются авангардистские направления 1920-х от дореволюционного авангарда? Существует ли такое понятие, как Большой Серебряный век? Имеет право на существование такое понятие как поставангард? Является ли диссидентское искусство 1960-х — 1970-х подлинным нонконформизмом, или это и есть исторический конформизм? Конформизм в глобальном масштабе? Вопросы, искусство и есть вопросы, которые задаёт себе человек. И это не об искусстве, это о себе, о своей истории и о выражении или понимании самой своей сущности, своей природы, самоопределения в мире.
Василий Васильевич Почиталов (1902 — 1973) Город в снегу. 1931
С днём Зимнего солнцестояния! Сегодня солнцеворот, особенный день. Будьте счастливы, друзья! Вперёд, в новый год, к новой весне!
Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) Сон. 1977. Линогравюра
Воспоминания и сны о старом доме на Большой Полянке, о людях, которые там жили… это только фантазия художника, его персональная история, или мы видим, что этой историей и воспоминаниями он связан с каждым из нас? Может быть, это и есть ключ к пониманию того, что такое искусство?
С самого детства, как с первых дней своей истории, изображая мир, люди говорят о своём присутствии в мире, о том, что они есть, что это человеческий мир. Поэтому главный вопрос: каким художник видит и понимает человека? Кто он? Что для него важно? Что он замечет и делает видимым? Что сохраняет в памяти и как история одного человека становится нашей общей историей?
Искусство рождается, когда человек говорит не из своей исключительности, а из того, что связывает его с другими жизнями и сознаниями, из уникального опыта переживания связности, то есть, из самой человечности. Мы потому и откликаемся на эти воспоминания и сны, что это наши сны, это мы сами. Мы и есть время.
Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) В переулке. 1971
Больше полувека прошло с того дня, когда художник увидел засыпанный снегом город и сделал несколько рисунков, а потом и картин, на которых запечатлён этот уголок Замоскворечья, где-то в районе Большой Полянки. Когда на улице только что закончился снегопад и лежат такие сугробы, есть особенное удовольствие наблюдать за тем, как этот сегодняшний день отражается в фактах искусства, появившихся десятки или сотни лет назад, как создаётся этот коридор отражений и узнаваний во времени, и так очень просто становится понятно, что искусство не столько говорит о том, что мы видим, но всё это видимое всегда есть ещё что-то иное, невидимое, существующее вне или в другом времени. Искусство и есть одна из форм «уверенности в вещах невидимых», что-то, изменяющее саму первоначальную природу человека.
Искусство, возможно, самая важная и определяющая вещь в истории человечества, может быть, наряду с тяжёлым трудом, одна из немногих, оправдывающих его и внушающих надежду.
Барто Ростислав Николаевич (1902 — 1974) Снег в университетском парке. 1963
Исчезающая в снегу фигура, силуэт, который мы видим на этой небольшой картине, — не стаффаж в лирическом пейзаже, это тема и главное действующее лицо происходящей истории, Лариса Петровна Галанза, жена художника. И университетский парк не случаен. Её отец читал лекции в Университете, и жили они там же, в здании на Ленинских горах, в корпусе К.
Барто переехал к ней. Вдвоём они часто и подолгу гуляли в большом парке и на набережной, множество пейзажей написано им тогда же как воспоминания об этих прогулках.
Когда идёт снег, я часто вспоминаю этот маленький пейзаж и думаю, как важно, что у этой тени, у всех этих теней и силуэтов есть имена! Какое простое знание, но как много даёт ощущение присутствия ушедших людей! Вдруг понимаешь, что в мире вообще нет пустоты, каждая встреча в жизни вплетается в единую ткань памяти и взаимовлияний… нет пустоты, есть абсолютная связанность всех времён и всех жизней.
Барто Ростислав Николаевич (1902 — 1974) Утренние облака. 1922
Такие работы Барто делал, когда ему было двадцать, за пятьдесят лет до своих фантастических тварей. Он видит картины Рериха и Чурлёниса, потом смотрит в небо и наблюдает за тем, как облака принимают странные формы, похожие на горы, замки и крылья птиц и драконов… небесные формы. Всю жизнь Барто смотрит в небо.
Этот взгляд как привязанность к дали — («Для отрока, в ночи глядящего эстампы, За каждым валом — даль, за каждой далью — вал.»), небесный ветер, а на земле — длинная история романов, браков, увлечений женщинами, поиск любви или постоянно изменяющая себе влюблённость, а ещё очень пристальное внимание к жизни земных тварей и птиц… может быть, так можно чуть лучше понять, что такое творчество Барто? Так лучше слышно нотку неустроенности, неприземлённости, асоциальности, бегства?
«Что нас толкает в путь? Тех — ненависть к отчизне,
Тех — скука очага, ещё иных — в тени
Цирцеиных ресниц оставивших полжизни —
Надежда отстоять оставшиеся дни».
В последние годы жизни Барто создаёт два цикла рисунков, очень отличающихся от утончённой созерцательности, эстетизма и лиричности его произведений, в основе которых лежала наблюдательность и безусловная любовь к живой природе. «Гротески» и «Фантастические животные» становятся жестокой пародией на то, что делал художник на протяжении всей жизни. Кажется, что он смеётся, но этот смех совсем не весёлый, полный горькой самоиронии и мысли, что его ценности не совпадают с ценностями времени, и то, чему он посвятил себя, уходит в небытие. Его любимые ящерицы, тритоны и саламандры превращаются в маленьких злобных и мстительных чудовищ, которые смеются над ним, над его жизнью.
Многие из тех художников, кого я знаю, уходили из жизни, думая, что всё было напрасно, и сделанное никому не будет нужно. Я думаю, самое ценное в работе историка искусства — возможность доказать или представить как нечто само собою разумеющееся, что это не так.
