Прошедшая ярмарка современного искусства – как срез художественной жизни Москвы –  даёт основание предполагать, что может начаться новый культурный период. Может, я выдаю желаемое за действительное, но послышались интонации, которые могут означать отказ какого-то числа наших художников от доверия рынку, от ориентации на смыслы, циркулирующие в пространстве рынка и производные от него, от медитации на рынок; вдруг художники избавятся от искреннего желания угадывать и удовлетворять запросы рынка, с чем бы или с кем бы этот рынок не ассоциировался – с мнением известных им искусствоведов или выбором кураторов, или программами известных им галерей. Или галереи и кураторы будут искать разнообразие и индивидуальность авторов, может, вернётся авторское искусство? Потому что кураторы – только  посредники. Но не об этом речь. Может быть, снова, как в девятнадцатом веке, подсказка пути прийдет с востока, и снова из Японии, а не из Китая. Японская фотография и особенно японская живопись – это как другое измерение в программе прошедшего форума. Она как фрагмент действительности в поле фикций, как пауза, как молчание и освобождение от необходимости говорить среди многих громко говорящих, чьи голоса сливаются в утомительный шум. Так вот этот шум стал тише, по сравнению с прошлыми годами. А что это означает? Посмотрим.

Главный же аттракцион ярмарки, представленный галереей Триумф, – работа братьев Чэпменов «Голгофа» всё-таки более всего остается инфантильным актом вандализма? да, наверное вандализма, но важнее – безнаказанности, которую гарантируют деньги; чем это действие отличасется от того, что делал Александр Бренер, изображая на картине Малевича знак доллара? Тем, что эти художники ничем не рискуют и, что ещё важнее, что разрисованная картина недорогая. (и если это всё-таки имитация, то это бессмысленный, хотя привычный образец дурного вкуса; по поводу Малевича и зарубежные, и многие российские искусствоведы были едины во мнении: это вандализм, это уничтожение культурной ценности; но ценность их слишком часто и много выражена в деньгах. Поэтому я оставляю в стороне концептуальную – и сохраняющую пространство для размышлений – составную часть высказывания Бренера.) Так к культуре относится власть нуворишей, вкусы которой отражает галерея; она удостоверяет, что современная власть денег распоряжается не только настоящим, но и прошлым, и полагает, что так будет и в будущем. Но если в будущем будет так, то этого будущего скоро не будет, долго оно не продлится, новый человек сожрёт и уничтожит всё, что было сделано прежде. Мы не принимаем того, что делает московское правительство, потому что оно уничтожает историю, прошлое, чужое время, становящееся нашим. Они производят пустоту, заполненную фиктивными ценностями. Уничтожением одной только усадьбы Римского-Корсакова власти уже расписались в своей недобросовестности и некомпетентности. Но почему культурное сообщество с видом искушённого знатока принимает этот жест. Потому что его делают известные и богатые люди. А им можно. И это не хорошо. Если уж зашла речь об инфантильности, то не только этих художников, но и о том, что они рассчитывают на инфантилизм аудитории. Надеюсь, они ошибаются. Чужие картины портить нехорошо. Особенно, если ты художник. Так говорят с недорослями?

17 сентября в залах Третьяковской галереи на Крымском валу, 10  открылась выставка работ Константина Витальевича Эдельштейна (1909 – 1977). Выставка посвящена столетию со дня рождения художника.

Очень нужно делать выставки, которые знакомят зрителей с мало известными им мастерами, очень важно приглашать в стены музеев собрания наследников и коллекционеров, представляющих материал, который становится открытием для подавляющего большинства людей, приходящих в выставочный зал. Я знаю, как ждут и как рады этим выставкам близкие  художников, их родственники, те, кто их знал, кто их помнит, кто ценит их творчество. Почему же, складывается впечатление, их так не ценят сотрудники галереи? Как ужасно похожи эти выставки в Третьяковке одна на другую; ровная, почти бессмысленная развеска, плохой свет, точнее, отсутствие даже не профессионального, а просто достаточного и необходимого для картин света, рамки эпохи дефицита багета; всего этого, и вообще, всей экспозиции на Крымском валу просто не может быть в современном музее; но главное, это наше живое, независимое искусство ХХ века. Это искусство действительно трудно показывать, но на то и существуют специализированные учреждения. Поэтому мне кажется уничижительным термин «тихое искусство», которым как заклеймено искусство художника на сайте музея. Ведь речь идёт о целом поколении, о судьбе искусства поколения Эдельштейна, – об очень большом числе художников – самостоятельных,  честных, часто одиноких, и переживавших это творческое одиночество, свою замкнутость в кругу самых близких людей. Неужели же ничего не изменилось? Тихое искусство – это как тихое помешательство; по-моему, всё это просто неприлично.

Прошло время провокаций, прошло время брутального жеста. Кажется, почти всё знакомо, но всё стало чище, тише, прозрачнее. Искусство очень деликатное, спокойное, дозированное и дистиллированное. Наметилась даже тенденция к минимализму. Сплав симуляционизма и минимализма. Очень немного посетителей. На удивление мало молодёжи. Очень светское мероприятие. К нему в рамках програмы «Новая история искусства» напечатана серия открыток с работами Георгия Щетинина – эскизы макета книги Александра Малышкина «Люди из захолустья».

Я очень рад появлению на стенде Крокин галереи двух работ Владимира Семенского. Как сказал о них Сергей Кужавский (бюро OPEN!design) – «единственная живопись на всей Арт Москве».

Мне известно, что многие специалисты скептически отнеслись к этой выставке; мне же она понравилась, точнее, мне понравились работы художницы. Очень ценно наследие художника, который так глубоко честен в попытке соединить каждое художественное движение, каждое высказывание с чем-то, что ему представляется главным смыслом и целью искусства, когда он не идёт по пути перевода содержания картины в одну только её внешнюю сторону, по пути развития техники, совершенствования формы высказывания, очень часто подменяющей или уж, по меньшей мере, оставляющей в тени личностные вибрации, являющиеся нервом творчества.

Она более непосредственна, чем Кандинский и Явленский; в её искусстве есть такая болезненная интонация, обратная сторона этой непосредственности или наивности; и здесь интересна не параллель с Энсором, Мунком или Гогеном и Набидами – эти связи понятны, мне кажется интересной параллель с московскими художниками 1920-х – 1930-х годов из группы Амаравелла, с тем, как они пытались слышать музыку мира и выражать её ритмы и мелодии в произведениях живописи, средствами живописи и графики. Не помню, что она говорила о направлениях в искусстве? Что-то, кажется, про то, что нет никаких направлений, кроме того, которое ведёт к Богу? Или что-то похожее. Очень русское искусство, очень русская мысль.

В остальном же, то, что представляют собой залы Третьяковской галереи на Крымском валу, кажется таким грустным, таким мутным и скучным, каким не может быть современный музей, не должен быть главный музей русского искусства. Каждый раз, когда приходишь в эти залы, понимаешь, почему нет русского искусства ХХ века в мировой культуре – даже не стоит оговариваться по поводу авангарда с Малевичем. Нет этого искусства, потому что немыслимо такое безразлично-уничижительное отношение к своему искусству, какое демонстрирует главный музей страны. Очень грустно. Почти совершенно пустые залы в экспозиции искусства 10-х – 30-х годов, а ведь это Ларионов, Гончарова, Фальк, Машков, Петров-Водкин, тот же Малевич, Татлин, Родченко, наконец, Истомин, Лабас, Тышлер, Дейнека и Пименов – да на эту экспозицию очередь должна быть постоянно; но нет, и, конечно, здесь не только проблема управления музеем, дай бог, чтобы новая администрация сумела что-то изменить; это многолетняя политика государства, предъявляющего свою культуру, своё искусство как великое национальное достояние – вот не произносящее этих слов, это я здесь, про себя, могу их говорить, а понимающее и принимающее фактически, то есть как руководство к действию, что искусство, литература, что культурное наследие – это остов государства, не говоря уж о том, что это в прямом смысле слова аттракцион для своих и зарубежных приезжих господ и товарищей. Сколько стоит зрителей в каждый парижский музей, что там Лувр – в музей Родена, да всюду, потому что Франция, потому что французы, прежде всего, сами уважают своё искусство и своих художников. Но это другой разговор.

?

В номере II журнала «ACADEMIA» опубликована статья о Василии Андреевиче Коротееве. Настоящая статья представляет собой сильно сокращённый вариант текста, написанного мной два года назад для всё ещё не изданного альбома, посвящённого творчеству художника. Тем не менее, это первая монографическая публикация работ художника, первая попытка говорить о значении его художественного наследия для нашей культуры.

Сегодня четыре больших рисунка В.А.Коротеева появились на выставке в галерее «Ковчег». Выставка называется «Мы жили в Москве». Кроме работ В.А.Коротеева, я рад видеть в экспозиции картины Эммануила Визина, Леонида Зусмана, Антона Чиркова. Не знаю, в какой степени кураторам галереи удалось решить задачу, которую они ставили перед собой – показать Москву как культурную среду искусства 1960-х – 1980-х годов; очевидно, что искушение вернуться в любимый город маленьких двухэтажных домов Масловки и Замоскворечья оказалось слишком сильно, поэтому появились работы Антона Чиркова и Евгения Окса; первоначально Сергей Сафонов и Игорь Чувилин планировали представить более строгую и прохладную историю: несколько парадоксальным образом она сегодня становится для тех, кто жил в Москве последней трети ХХ столетия, временем подлинной, а не фиктивной культуры, так же как Москва холодных бетонных новостроек стала городом живой реальной культуры.

В этой связи вспоминается недавно услышанное интервью с главным архитектором Москвы, который на чём свет стоит ругал архитектуру хрущёвской и брежневской эпох; ему не нравятся эти бетонные коробки – они и не могут нравиться, они и не должны были нравиться, они появлялись, чтобы исчезнуть. Но ради выгоды временщиков не уничтожали исторические кварталы,  торговые центры не вызывали транспортного паралича целых улиц, как на Дорогомиловской, на тротуарах не стояли автомобили, а когда из-за амбиций архитекторов появился Калининский проспект, то Москва и не называла его иначе, как вставной челюстью.

Москва, какой она выросла в последние десять лет, стала глупой и хамской. Редкий случай в истории – город появляется от жадности и глупости строящих его. Архитекторы обслуживают жлобов. Строят не для того, чтобы было удобно или красиво, строят, чтобы было дорого. Им ведь не хочется здесь жить. Им хочется это продать. Город на продажу, себя на продажу, очень по-русски. Москва должна бы вспоминать себя в специально отведённых местах для памяти – на кладбищах, может – в музеях, которые тоже, как известно, сорт кладбищенских утех. Но современный город сам стал своим кладбищем, а музеи сами ломают и готовы дальше ломать живой город, чтобы поставить на его месте себя и свои гадкие памятники. Иногда возникает ощущение, что люди готовятся жить не в домах и вообще не в городе, а на дорогах. У города нет тротуаров, они почти исчезли, а за ними исчезают улицы, преображаясь в нечто, что зовётся проезжей частью; хотя тоже не проезжей – там ведь тоже стоят машины.

Вообще, везде стоят машины. Самая большая мечта – увидеть город, не заставленный автомобилями.

Старые дома исчезают – сначала пропадают за натянутой на строительные леса раскрашенной  маскировочной сеткой, будто покрываются заразой и бинтами, а потом появляются как идиоты, у которых отшибло память в следствии операции на голове.

13 сентября на Винзаводе в галерее Проун открылась выставка работ Александра Лабаса. Темой стало воспоминание о знаменитой выставке художника на Кузнецком мосту в 1976 году: Лабас продумывал план экспозиции, рисуя её, создавая уменьшенные версии своих работ, как он представлял их на стенах выставочного зала. Эти рисунки сохранились и стали основой экспозиции. Чистая, ясная концепция. Те картины, которые экспонировались в 1976, сегодня находятся в музеях, но есть очень небольшое число работ, преимущественно акварельных, темперных, карандашных, относящихся к тем же сериям, которые были на большой выставке.

В галерее показываются работы из собрания семьи художника и частных коллекций. Работы Лабаса на художественном рынке – не редкость; но они очень неравноценны. Художник передал музеям не только всю раннюю живопись, почти всю свою большую живопись, за исключением нескольких холстов, но и лучшие  работы на бумаге. Несомненное достоинство настоящей выставки, что на ней собраны лучшие ранние произведения, оставшиеся в архиве его наследницы, Ольги Михайловны Бескиной-Лабас и  работы из частных собраний; это не только воспоминание о выставке 1976 года; это припоминание о других, замечательных произведениях, которые находятся в ГМИИ им. Пушкина, в Третьяковской галерее и Русском музее.

Основное качество работ на этой выставке – прозрачность, но ведь это не единственное и не основное свойство картин Лабаса. Он не ограничивался констатациями состояний пространства, он говорил о переживаниях, связанных с ощущением и осознанием пространства человеком нового времени, более того, о создании новых пространств, и даже в серии Октябрь звучит не столько политический смысл, сколько та же идея создания нового пространства существования новой жизни, там хаос, там мрак, титаны и герои, там рождение другого мира. Эти пространства возникают в результате действия человека, в процессе движения, и это очень важно; так, как решил тему движения в изобразительном искусстве Александр Лабас – это важное культурное событие в истории ХХ века.

Выставка очень хорошая, на ней много замечательных работ; наверное, это лучшая, из возможных сегодня, экспозиция ранних работ из частных коллекций, самая удачная попытка ретроспективы художника; хотя я не могу избавиться от происходящего из прозрачности отзвука призрачности: здесь неизбежно возникает смысл выставки «про искусство», потому что эти работы отсылают к другим, отсутствующим, и зритель неизбежно адресуется к воспоминаниям, которых у большей части аудитории уже нет; поэтому ждём выставки в Третьяковской галерее в наступающем 2011 году. Снова будут общие воспоминания.