Moonrise Kingdom. На обоих языках название фильма Уэса Андерсена одинаково поэтично. И это поэма. Фильм о мире, каким он становится, когда им управляет логика детских фантазий. О том, что игра – не выдумка, а вера; и готовность каждую секунду поступать сообразно своей вере и своим правилам, тому, что ты чувствуешь, и тогда происходит то, что всегда случается в детских играх – мир начинает жить по твоим правилам, даже если ты маленький. Может быть, происходит чудо. Думаю, что да, происходит чудо, я много раз видел это. Все мы в детстве очень много мечтаем о том, что мы сделаем, когда вырастим. Тогда мы думаем, что живём в мире взрослых, и поэтому не можем жить так, как хотим. Но мы вырастаем, привыкая подчиняться обстоятельствам. И, к несчастью очень часто, вырастая большими, просто перестаём мечтать и верить. Хорошо ещё, если мы не прячемся за маску цинизма и не играем в мир взрослых людей, говоря, что добро и зло – понятия относительные. Это враньё.  Фильм о том, что мир происходит из игры. О том, что мало в мире вещей, серьёзнее и важнее детских игр и поэзии. И музыки. Снова Бенджамин Бриттен. Кажется, десять дней в Москве и нет никакой другой музыки, кроме удивительной музыки Бриттена. Фильм ритмизован этой музыкой и нарушения общественного порядка в нём пронизаны оперной дисциплиной Бриттена, и за ним, конечно, театральной барочностью Генри Перселла.

Один из лучших фильмов, которые я видел за последние годы.

Это настоящая поэзия. Я думал, что был очень оригинален, когда в разговоре с друзьями сравнивал фильм с «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещён». Многие так восприняли «Королевство». Это взрослое, мудрое и доброе кино. Но это действительно фильм для детей, в том смысле, что это кино, которое должны смотреть дети, чтобы не бояться жить. И читать «Джонни и мертвецы» Терри Пратчетта.

Вчера в Рахманиновском зале был любопытный концерт «Русские и западноевропейские композиторы начала ХХ века», подготовленный кафедрой междисциплинарных специализаций музыковедов Московской консерватории.

В русской музыке ХХ века так же много белых пятен и невосполнимых потерь, как и в живописи. Что такое – русская культура ХХ века? И что такое – настоящее этой культуры? Почему в ХХI веке мы так мало знаем о своей культуре прошлого века? Почему так низко ценим её? Почти вся она принадлежит области археологии. Почему так не уважаем самих себя, представляя эту культуру скопищем лицемерных полуграмотных исполнителей государственных проектов и фигурами двух-трёх прозападных инакомыслящих, открытых и спасённых для нас другими культурами? Существует ли политическая составляющая этого невежества? Неужели нет? Не потому ли с такой лёгкостью крушатся в Москве памятники конструктивизма?

Совершенно уверенно можно сказать, что существует цензура современности, цензура современной коммерческой культуры, цензура выбора нескольких громких имён и отрицания мощной демократической, гуманистической, вневластной культуры в России ХХ века.

Настоящее так говорит о прошлом, как будто бы всё знает о нём, и это не правда.

Но возвращаясь к концерту. Русская музыка была представлена сочинениями Артура Лурье (1892 – 1966) – Плач Богородицы, Георгия Римского-Корсакова (1901 – 1965) – Прелюдия в четвертитонах, струнный квартет Александра Мосолова (1900 – 1973) и «Сказка о дивном гудочке» (из архангельских сказок Бориса Шергина)  Сергея Протопопова (1893 – 1954) – поразительное, леденящее, экспрессионистическое произведение. Очень интересно. Концерт был бесплатным.

В дополнение к сказанному. В буклете к постановке «Сна в летнюю ночь» в Музыкальном театре слова Бриттена, которы показались мне очень важными:

«Я всегда любил «Сон в летнюю ночь». Чем старше я становлюсь, тем больше отдаю предпочтение работам или очень юных, или очень старых. Мне всегда казалось, что «Сон в летнюю ночь» написан молодым человеком, сколько бы Шекспиру ни было тогда лет на самом деле.»

И ещё: «Мне кажется, что до того, как я сам попытался выразить на языке музыки образы «Сна в летнюю ночь», я только наполовину понимал его. Быть может, каждому следовало бы попробовать переложить Шекспира на музыку: тогда полнее раскрываются сила, многообразие, острота ума, мудрость, наполняющие каждую написанную им строку.»

Этой премьере в Музыкальном театре предшествовало так много разговоров о безнравственности и нарушении морали, что ожидание спектакля сопровождалось  некоторым беспокойством. К счастью, эти разговоры, скорее всего, были вызваны стремлением заинтересованных лиц привлечь к постановке дополнительное, повышенное внимание широкой аудитории; наверное, это внимание трудно обеспечить самим фактом появления оперы Бриттена в репертуаре московского театра и необходимо добавить к этому блюду что-нибудь остренькое. Разговоры беспочвенны.

Всё это не важно и всё это ерунда. Есть очень интересный спектакль с восхитительной, совершенно волшебной музыкой Бриттена. Спектакль не бесспорный с точки зрения смысловых акцентов или решений, мотивирующих актуализацию шекспировского сюжета в Англии недавнего прошлого. Но это вопрос диалога, в который каждый из нас вступает с художественным произведением и пространством современной культуры. Я имею ввиду, например, сюжетообразующую и последовательную тему психоделических состояний как двери или ключа к двери в многомерное пространство шекспировского текста, в его волшебное измерение; это ведь вопрос об отношении к реальности и о понимании реальности, вопрос о том, допускаем ли мы в этой реальности существование тайны или отказываемся от неё, отказываем ей в праве на существование, перепоручая её состояниям заблуждения и дурмана. То есть, это в конечном счёте, вопрос о том, какими текстами описывается и на каком языке говорит мир, с которым мы неизбежно вступаем в диалог.

Тогда совершенно иначе, то есть, в зависимости от того, как мы отвечаем себе на этот вопрос, по-разному звучат события третьего действия, когда три пары, которые только что были актёрами на сцене для нас, зрителей, пришедших на спектакль, почти безусловно переходят в зрительный зал, и вдруг становятся одними из нас; таким образом, их опыт соприкосновения с волшебной реальностью становится нашим опытом. И естественно, что круг, пружину этих разворачивающихся превращений уже не остановить, и мы вспоминаем, что сами мы и зрители, и актёры, и далёко не всегда мы успеваем осознавать, что с нами происходит, где мы находимся – на сцене или в зрительном зале. Какой это опыт? Реальности пересекаются. И каждый может очнуться ослом. Мы переживаем себя тенями, фигурами сна сложного и небезопасного шекспировского пространства, которое здесь становится и пространством музыки Бриттена.  Ремесленники, ставшие актёрами, играют для них, для других актёров, но на самом деле, конечно, для нас, но это уже совершенно новое, гротескное, ироничное и комическое измерение пьесы, когда мы вступаем в область совершенно нового ощущения жизни и тогда всё бывшее становится припоминанием, причём припоминанием неверным и некого спросить о том, что было и что может быть «на самом деле».

Но я отвлёкся напрасно. Просто в музыке Бриттена очень много переплетений реальности и волшебства и в её звучании очень интересно вспоминать и узнавать своё прочтение текста и многочисленные другие прочтения текста Шекспира. Прекрасно, что в Москве будет звучать опера Бриттена. Прекрасно, что она пошла именно сейчас, в эти жаркие, яркие, дождливые, душные, наполненные гозами, длинные июньские дни. На этот спектакль стоит пойти ещё раз. Даже если это будет зимой.