26 июня 2024. Лекторий Центра Вознесенского, Ордынка, 46. На экране рисунок Арсения Леонидовича Шульца «Пушкин» 1929 года.

«Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… — тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, — какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случалось с ним, всё шло ему на пользу,  всё обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло! — вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, — стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший поэт не более чем через две минуты входил на веранду Грибоедова.» …

Фото Ольги Рахалиной. Спасибо!

Вечером на Площади Революции почему-то почти совсем не было света. Люстры тлели, как угли, и как будто потрескивали, подрагивая и мигая. Станция погрузилась в странный, узнаваемый и немного нарочитый сумрак, созданный для фильма, где стоит только три раза произнести имя того, кого нет, и вот он, пожалуйста, тут как тут и лишает жизни тех, кто никогда не верил городским легендам, одного за другим. Было совсем не поздно, часов десять, но людей почти не было, только две девушки фотографировали друг друга в темноте на фоне сияющих поездов. И странное дело, пассажиры этих поездов смотрели на нас из вагонов, но никто не выходил на платформу. Кажется, они знали что-то, чего не знали мы, опасались чего-то и ждали только, когда закроют двери, и они смотаются отсюда подальше. Они смотрели на нас с интересом, но без сожаления. Такое бывает во сне, и всё это казалось страшным сном, когда всё неправильно и вопреки обычному порядку вещей и здравому смыслу.

Сегодня в 19.30 в Центре Вознесенского на Большой Ордынке, 46 пройдёт четвёртая лекция в цикле, который был начат в мае. Лекция будет посвящена художнику Арсению Леонидовичу Шульцу, его графике рубежа 1920-х — 1930-х годов и странным параллелям, которые возникают между сюжетами его рисунков и некоторыми сценами из романа М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита». Насколько случайны эти параллели и к каким размышлениям они подталкивают своего зрителя или читателя романа?

Последняя лекция была о том, как художники уходят в небытие и возвращаются из небытия в жизнь, становятся историей, вобщем-то, о бессмертии и о странных совпадениях, которые больше похоже на чудеса, о магической ткани реальности, какой она показывается здесь.

Следующая встреча в лектории Центра Вознесенского состоится, если всё будет хорошо, в сентябре. Приходите!

На экране рисунок Арсения Леонидовича Шульца «В свете лампы» («С гитарой») 1930 года.

Фото Ольги Рахалиной.

Александр Аркадьевич Лабас (1900 — 1983) Камни у моря. 1936 ( Из собрания ЮниКредит Банка)

Фото не передаёт фантастической прозрачности и чистоты этой картины, её неяркой красоты, лёгкости и какой-то строгой и ясной проницаемости, из которой собирается реальность, где всё наполнено небом и дышит небом, как воздухом. Фотография делает этот пейзаж приземлённым и мутным, в то время как он пронизан светлой облачностью и синевой, белое с синим соединяются, отражаются на тихой поверхности моря и пронизывают краски земли, камней и человеческих тел, делают их легче и тоже наполненными небом.

Николай Андреевич Лаков (1894 — 1970) Ночной трамвай. 1920-е

Этот маленький лист — подготовительный рисунок или, скорее, набросок к самой известной картине художника. Она хранится в Музее Нового Иерусалима. Работы Лакова 1920-х годов отличает особая поэтика сумерек, ночи, темноты, даже его графика этого времени часто и как правило чёрно-белая. Это поэтика  времени пограничных состояний, времени перехода границ, когда повседневность начинает звучать как тонкая оболочка или маска глубоких и мощных событий, которые для обывателя остаются невидимыми, но составляют суть времени. Повседневность истончается, становится хрупкой, как скорлупа или весенний лёд и проваливается в бездну, которая и есть запредельность. Так просто начинается то, что мы зовём «метафизикой истории». Уличный фонарь светит, как пугающе приблизившаяся к земле ночная звезда, и шарахается лошадь и трамвай летит, как в стихах Гумилёва. Это и есть наше искусство 1920-х.

Александр Аркадьевич Лабас (1900 — 1983) Без названия. (Из серии «Цветовые композиции). 1968

Я рассматриваю этот лист 68-летнего художника и думаю, что вижу в нём то, к чему шёл и должен был прийти мастер, создавший в 1927-1932 годах целый ряд абсолютных шедевров. Я вижу в нём не только талант увидеть и поручить языку живописи современность, открывшую для себя небесное измерение, но и новый масштаб, новое измерение, открытое только после того, как человек сделал космос объектом повседневного внимания и местом своего присутствия. Это фрески, как и в опытах его товарищей по ОСТу, но фрески другие, фрески нового времени. Формы этих облаков напоминают чекрыгинские воскресшие души. Я думаю, какой странной и по-другому современной была бы монументальная живопись с изображением этих небесных тел. Возможно, это образы той современности, которой так и не узнало большое человечество, которая у него осталась в будущем. Навсегда ли?