Михаил Соколов и Антонина Софронова. Две знаковых фигуры искусства 1920-х — 1930-х. Два очень талантливых человека, две очень сильных личности. Два вдохновлённых европейским искусством пути поиска совершенной красоты. У них так много общего. Они такие разные. Соколов эмоциональный и в чём-то дикий, поэтому демонстративно самоуверенный, как будто нет для него тайн и всё в мире ему известно, и нет мира, кроме искусства. Софронова собранная, внимательная, вдумчивая, деликатная. Искусство Софроновой преображает саму жизнь, оно и есть сама жизнь. Это очень много, это очень большой дар. Соколов артистичен, Софронова предпочитает остаться зрителем спектакля, который разыгрывают люди.  Их связывает удивительная глубина понимания искусства. Их связывает творческая дружба, в которой каждый находил то, что искал.

В живописи Софроновой середины 1920-х годов есть особенная близость к сумеречной эстетике М.К.Соколова и есть особенные живописные приёмы, ритмическое соположение мазков, благодаря которым форма как будто движется, разворачивается веером, длится в пространстве и само пространство так же раскрывается как движение форм. Есть в этом откровенная графичность, использование приёмов рисования, и ещё есть шаг к живописи после кубизма, когда мы видим подвижные, живые, наполненные временем формы реальности, они материальны, узнаваемы и в то же время обусловлены динамикой движущегося и раскрывающегося навстречу человеку пространства.

Среди работ из собрания музея в Новом Иерусалиме ряд интересных портретов и автопортретов художников 1920-х и 1930-х

Евгений Борисович Окс (1899 — 1968). Автопортрет. 1920-е

Антонина Фёдоровна Софронова (1892 — 1966). Портрет девушки в лиловом. 1928

Татьяна Борисовна Александрова (1907 — 1987). Портрет Л.Ф.Жегина. 1928

Николай Андреевич Лаков (1894 — 1970). Портрет мужчины в шляпе. 1926

Константин Клавдианович Зефиров (1879 — 1960). Портрет жены, В.П.Зефировой. 1930-е

Александр Александрович Поманский (1906 — 1967). Автопортрет. 1926

В музее Нового Иерусалима открылась выставка «Невидимы и свободны», на которой представлены почти все шедевры одной из лучших в России коллекций живописи и графики 1920-х и 1930-х годов. До 8 сентября у нас есть возможность снова видеть работы

Николая Андреевича Лакова, Татьяны Борисовны Александровой, Николая Павловича Тарасова, Николая Иосифовича Витинга, Нины Яковлевны Симонович-Ефимовой, Антонины Фёдоровны Софроновой, Льва Николаевича Соловьёва и многих других кому-то известных, а кому-то совсем неизвестных мастеров искусства ХХ века.

Искусствоведы, собравшие эту коллекцию, продолжают выполнять свои обязанности в музее. Хочется поблагодарить их за огромную работу. На неё у них ушло полвека.

Татьяна Алексеевна Маврина (7 декабря 1900 — 19 августа 1996) Портрет Ирины Блюменфельд. 1935

Посетители Третьяковской галереи, тех залов, где экспонируется советское искусство 1920-х — 1930-х годов, в том числе, работы Т.А.Мавриной, не могли не обратить внимания на двойной портрет, он называется «Портрет А.Ф.Софроновой с дочерью»: две женщины; одна, постарше, в тёмно-синем платье, с тёмными тенями под усталыми и вобщем-то не видящими вас глазами, с отсутствующим взглядом, с чёлкой до бровей и папиросой в руке… Богема. Это Софронова. Другая — прямая ей противоположность: молодая, вся бело-розовая, как  зефир, с яркими глазами и распахнутыми, как лепестки, по-детски нарисованными ресницами. Это Ирина, дочь Софроновой. 1938 год. Ей 20 лет. Её отец, художник Генрих, Гарри или Андрей Матвеевич Блюменфельд умер, когда ей было два года.

Портрет карикатурный, гротескный. Мать и дочь, конечно, не были в восторге от него.

А на этом портрете Ирине 17 лет, и его она тоже не любила, потому что видела в нём насмешку.

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 — 1947) Женщина в красном. 1930-е

В истории русского ХХ века есть интересная закономерность: художники, которые больше других размышляли о красоте, о природе и смысле прекрасного, чьё творчество отмечено эстетизмом или последовательным противостоянием ему ради подлинной, живой красоты, жили удивительно бедно, часто буквально впроголодь, на грани нищеты: Михаил Соколов, Антонина Софронова, Сергей Романович, Фёдор Семёнов-Амурский, Василий Коротеев.

Как будто путь красоты в ХХ веке лежит через такую полноту жизни, такую честность, такое чувство правды и травмированную память, что не выносит компромисса с благополучием и адаптированностью, приспособленностью к жизни, устроенностью в ней.

Это не аскеза, а выражение самой человечности. Разлом, отчаяние и почти всегда поражение, но на этом пути поиск красоты тянет человека наверх, в настоящее, в будущее, в реальную жизнь.

Именно в России родится эта красота ночного северного мира, полная боли, нищеты, тоски и самоотречения.

Антонина Фёдоровна Софронова (1892 — 1966) Гоголевский бульвар ночью. Около 1930

Много лет художница занимала комнату совсем рядом с Гоголевским бульваром — в Афанасьевском переулке. Дом, где она жила, был объявлен памятником архитектуры и стоит до сих пор.

Этот наполненный гуляющими людьми и расцвеченный вечерними огнями бульвар стоит совершенно особняком в ряду московских пейзажей Софроновой начала 1930-х, её пустынных набережных, дождливых парковых аллей и тихих арбатских переулков.

Созерцательность и, возможно, некоторая меланхоличность, которую можно почувствовать в картинах Софроновой этого периода, контрастирует с необычайной строгостью и требовательностью художницы к себе, к своей живописи и к той культуре, которой она безусловно принадлежит. Она решительна и категорична в неприятии того, что называет «эстетизмом», то есть,  всякой манерности, всякого стилизаторства… это неоднократно и очень отчётливо высказано в её дневниках!

Татьяна Алексеевна Маврина (1900 — 1996)
Портрет Ирины (дочери Антонины Софроновой). 1935

На этом портрете Мавриной — дочь известной художницы Антонины Фёдоровны Софроновой. Многим она хорошо знакома по знаменитому мавринскому портрету из собрания Третьяковской галереи, на котором Софронова и Ирина изображены вместе. Портрет Софроновой с дочерью. Софронова с папиросой и синяками под глазами.
Ирина, Ирина Андреевна, в девичестве Блюменфельд, в замужестве Евстафьева, тоже стала художницей. В её уверенной, глубокой живописи и тонкой графике традиции русского искусства 1920-х/1930-х соединились с выразительными приёмами и интонацией 1960-х/1970-х. Помимо тех уроков, которые дала ей мать, Ирина Андреевна росла в постоянном общении с Т.А. Мавриной, Д.Б. Дараном, Ф.В. Семёновым-Амурским. Хорошо знала и помнила М.К. Соколова.
Особого уважения заслуживает то, сколько времени и сил Ирина Андреевна отдала сохранению и популяризации творческого наследия А.Ф. Софроновой, как умело выстраивала отношения с музеями, издательствами и коллекционерами. До сих пор очень ощутимо, что в истории русского искусства ХХ века действующее лицо — это во многом результат усилий преемников, конечно, исследователей, но, возможно, в первую очередь, наследников.
Выставку Т.А. Мавриной в ГТГ обещают, кажется, в апреле. А этот свой портрет Ирина Андреевна не очень любила. Ей всегда казалось, что Маврина писала его с некоторой ехидцей. Её слово.