Заявление Михаила Ксенофонтовича Соколова о зачислении на вакантную должность руководителя художестенной студии и приложение к заявлению с краткой автобиографией.
Женщина с собакой. 1930-е
Желание понять характер творчества Михаила Ксенофонтовича Соколова наталкивает на мысль, что ключ к этому пониманию — столкновение глубокой, и вначале как будто непреодолимой провинциальности, этой человеческой исковерканности, исторической или природной, заставляющей человека ломаться, играть нелепые роли и совершать унизительные поступки, и с другой стороны, такой же природной способности в личном опыте благодарно открыть и вместить в себя весь мировой опыт культуры, весь космос, представить его основой и сущностью всего человеческого бытия, всей нашей истории и жить радостью этого бесконечного открытия. Найдя в искусстве основание, вырасти душой и изменить себя не бытовым аскетизмом, а каким-то действительным нравственным преображением… В этом смысле Соколов — очень значительная фигура в русском искусстве, а его судьба, его путь — это метафора удивительного и сверхважного пути, который прошло в ХХ веке русское искусство.
Михаил Соколов и Антонина Софронова. Две знаковых фигуры искусства 1920-х — 1930-х. Два очень талантливых человека, две очень сильных личности. Два вдохновлённых европейским искусством пути поиска совершенной красоты. У них так много общего. Они такие разные. Соколов эмоциональный и в чём-то дикий, поэтому демонстративно самоуверенный, как будто нет для него тайн и всё в мире ему известно, и нет мира, кроме искусства. Софронова собранная, внимательная, вдумчивая, деликатная. Искусство Софроновой преображает саму жизнь, оно и есть сама жизнь. Это очень много, это очень большой дар. Соколов артистичен, Софронова предпочитает остаться зрителем спектакля, который разыгрывают люди. Их связывает удивительная глубина понимания искусства. Их связывает творческая дружба, в которой каждый находил то, что искал.
Дорогие друзья!
В среду, 4 июня в Доме Остроухова (Литературный музей) в Трубниковском переулке, 17 я читаю лекцию о творческом пути Михаила Ксенофонтовича Соколова (1885 — 1947) и его художественном наследии. Эта тема — прекрасный повод к разговору о том, чего мы ждём от искусства и как понимаем его.
Это не только разговор о прошлом, это разговор о нашем времени, нашей культуре и нашей способности понимать и помнить, о нашем чувстве истории и сочувствии человечности.
Приходите, пожалуйста. Зал маленький, но насколько мне известно, места ещё есть. Буду очень рад встрече с вами. До встречи!
Билеты на сайте музея.
В начале 1920-х Михаил Ксенофонтович Соколов писал стихи, собирал тексты в маленькие рукописные книги и иллюстрировал их, точнее, вклеивал в книги небольшого формата рисунки . Одна из таких рукописных книг называлась «Сентябрь» и была подарена автором Антонине Фёдоровне Софроновой.
О достоинствах поэзии Соколова должны судить литературоведы. Искусствовед Николай Михайлович Тарабукин, друг и первый биограф Соколова написал об этом увлечении художника: «Сочинение стихов, чем он занимался всегда, нельзя рассматривать серьёзно. Соблюдать правила стихосложения у него не хватало терпения, и он держался свободного стиха. Стихотворения были для него лишь своеобразным «дневником», а не литературным занятием».
Но миниатюры в книгах замечательные! На многих из них изображён св. Себастьян, и не случайно: самое интересное, самое выразительное стихотворение в книге тоже называется Св. Себастьян. В написании Соколова — Себастиан.
4 июня в 19.00 в Доме И.С.Остроухова в Трубниковском переулке, 17 в рамках выставки «Потерянный временем. К 140-летию со дня рождения художника Михаила Соколова» лекция о творчестве Михаила Ксенофонтовича Соколова (1885 — 1947). Музей называет это Public talk, билеты на сайте Музея.
В Музее истории литературы имени В.И.Даля открылась выставка рисунков Михаила Ксенофонтовича Соколова (1885 — 1947).
Много интересных работ из частных коллекций, замечательные миниатюры из Ярославского художественного музея и прекрасные листы из коллекции самого ГМИРЛИ!
Эти произведения очень мало кто видел, но это интереснейшие работы из «испанской» серии 1932-1934 годов, иллюстрации к «Анне Карениной» и «Орлеанской девственнице», редчайшие анималистические листы. Только ради того, чтобы увидеть эти вещи стоит зайти сюда. Выставка будет открыта до середины июля.
Выставка камерная, но по-настоящему интересная. Она в полной мере демонстрирует разнообразность и фееричность художественного почерка Михаила Соколова.
9 апреля в зале Государственного музея истории российской литературы имени В.И.Даля в Трубниковском переулке, 17 открывается выставка рисунков Михаила Ксенофонтовича Соколова (1885 — 1947). В экспозицию включены работы Соколова из собственного собрания Музея, материалы из Ярославского художественного музея, обладающего самым богатой коллекцией произведений художника, и работы из нескольких частных коллекций.
Каждая встреча с Соколовым обещает новые открытия и новые впечатления. Этого мы ждём и от выставки в ГМИРЛИ, тем более что работы из собрания музея мало кто когда-либо видел.
Выставка называется «Потерянный временем». Вот здесь начинается самое интересное.
Говоря об искусстве 1920-х и 1930-х годов, современность предъявляет времени обвинение в том, что оно было жестоким, несправедливым, что не расставило всё по своим местам… Но что такое наше время, если не инструмент демонтажа истории?
9 апреля в Литературном музее им. В.И.Даля откроется выставка работ Михаила Ксенофонтовича Соколова.
М.К.Соколов не ищет язык, которым он как художник может говорить о ценностях, о времени, о реальности, которая кажется значимой, важной. Он плавает в море языков, которыми говорило и продолжает говорить искусство и видит, что прошлое так же значимо, как настоящее, что Рембрандт, Ватто и Коро говорят о человеческом мире вещи не менее, а, может быть, и более существенные, чем искусство его современников. Может быть, поэтому он уничтожил почти все, созданные до 1923 года работы? Тогда, в период приблизительно с 1926 по 1922 годы, он пытался быть созвучным открытиям, сделанным кубизмом и футуризмом, но к середине 1920-х видит новый путь искусства ХХ века: это путь открытости всему, что человек эпохи просвещения, человек эпохи модерна сумел понять в себе и мире благодаря живописи.
При первом взгляде на портрет Паганини работы Конёнкова 1908 года, который находится в постоянной экспозиции маленького музея-мастерской художника на Тверском бульваре, вспоминаются рисунки М.К.Соколова. Изображение великого музыканта на них поразительно схоже с портретом Конёнкова. Как будто рисовальщик видел его и думал о нём. Совершенно не факт, что такая связь существовала, но вот что очевидно, это влияние Конёнкова на творчество А.И.Шугрина, ученика и младшего товарища М.К.Соколова. Увлечение Шугрина скульптурой подсказано Конёнковым, но в какой-то момент к направляемой природными истоками пластике живого дерева Шугрин прибавляет форму, в которой объединяет основанную на живописном опыте ритмизованную композицию с выразительностью реального материала, и тогда появляются его знаменитые ассамбляжи.
В истории русского ХХ века есть интересная закономерность: художники, которые больше других размышляли о красоте, о природе и смысле прекрасного, чьё творчество отмечено эстетизмом или последовательным противостоянием ему ради подлинной, живой красоты, жили удивительно бедно, часто буквально впроголодь, на грани нищеты: Михаил Соколов, Антонина Софронова, Сергей Романович, Фёдор Семёнов-Амурский, Василий Коротеев.
Как будто путь красоты в ХХ веке лежит через такую полноту жизни, такую честность, такое чувство правды и травмированную память, что не выносит компромисса с благополучием и адаптированностью, приспособленностью к жизни, устроенностью в ней.
Это не аскеза, а выражение самой человечности. Разлом, отчаяние и почти всегда поражение, но на этом пути поиск красоты тянет человека наверх, в настоящее, в будущее, в реальную жизнь.
Именно в России родится эта красота ночного северного мира, полная боли, нищеты, тоски и самоотречения.
Воспоминания о старой Испании — очень короткий и наименее разработанный цикл рисунков Соколова. Несколько мужских портретов, тореодоры, один прекрасный лист с дамами в мантильях из собрания ГМИИ и несколько рисунков с изображением самой корриды, среди которых этот, безусловно, самый интересный. Он происходит из известного в конце ХХ века собрания С.Я.Фельдштейна.
В эти же годы Соколов рисует иллюстрации к Диккенсу и Вольтеру, выполняет блестящий цикл «Французская революция»… Какое глубокое внимание к европейской культуре, какой неподдельный, искренний интерес! Возможно, так выражается суть всей русской культуры как части мировой: способность переживать другие языки, тексты и образы как то сущностное иное, которое открывает перед человеком ещё большее иное. Вкладывая в эти обращения всю нашу любовь и всю веру, мы не просто «переводим» (Переслегин), мы отмаливаем их, постоянно возвращая их вечности.
Жизнь художника Соколова никак нельзя назвать лёгкой. А вот его творческая судьба, судьба его художественного наследия сложилась удивительно благополучно. Несмотря на совершенно неблагоприятные обстоятельства сохранилось огромное число его рисунков, несколько тысяч рисунков и сотни живописных произведений; его первым биографом был Николай Тарабукин — блистательный искусствовед и верный товарищ Соколова. Он оставил наброски к биографии художника, которые на протяжении многих лет оказывали и продолжают оказывать неоценимую помощь исследователям наследия Михаила Соколова. Много десятилетий это наследие было окружено слухами, сплетнями и мистификациями. А в наши дни вышли прекрасные книги, целый трёхтомник, посвящённый его графике и сейчас мы ждём новый альбом его живописи.
Всё это и немного странно, и закономерно: если вкладывать в искусство всего себя, то в системе причинно-следственных связей истории происходят замыкания, происходят чудеса.
Что важнее в этом этюде — образ как будто случайно оказавшейся в ХХ столетии красавицы или чувственные переливы дымчатого чёрного, жемчужного серого и волнующего розового?
Цвет наполняет образ и оживляет его, отменяет простую логику времени, и как будто нет прошлого, у настоящего искусства нет прошлого… вневременное присутствие и абсолютная ценность стремления человека к красоте как выражению тайны его существования… жизни и способности мыслить, различать добро и зло, значимое и бессмысленное.
Соколов очень наивный человек и очень глубокий художник. Так бывает, и очень часто бывает. Искусство раскрывает в человеке что-то глубокое и истинное, намного превосходящее его личное и осознанное. Очень часто только отчасти художник осознаёт, что он выпускает в мир, чему позволяет звучать и какие плоды принесёт его творчество.
Читая теоретический текст художника, мы узнаём, кем он хочет казаться, и только из этого — кто он на самом деле.
Опыты в области эстетизма, исследования в пространствах прекрасного, открытых современниками и художниками прежних времён — это то, чем Соколов занимался около четверти века. Чего он искал? Хотел ли он, чтобы современность заговорила на всех известных ей языках? Чтобы весь опыт понимания и воплощения красоты наполнил реальность нового времени?
В чём ценность этих странных, как будто обращённых к другому времени и месту действия, листов, в которых линии барокко и романтизма переплетаются с открытиями начала ХХ века, Рембрандта и Коро, Гейнсборо и Рубенса, Ватто и тут же Гросса, Пикассо, Модильяни?
А что значат для человеческой культуры ХХ века переводы Шекспира, выполненные Щепкиной-Куперник, Лозинским, Пастернаком? Что значит это возвращение к самым значимым текстам в истории человечества в контексте нового века и новой культуры?
Это вопрос аксиологии. Так задаётся система ценностей нового общества.
Одна из «незнакомок» Соколова в ряду его прекрасных дам. В сочетаниях жемчужно-серого с чёрным и красным есть изысканность и беззастенчивость, есть утончённость и, возможно немного манерности. Всё это есть. Но прежде всего мы говорим — это красиво! И это в самом деле по-настоящему красиво, это настоящая живопись, которая становится шагом на пути поисков красоты, а этот поиск — воплощением самой сокровенной, тайной сущности человека.
Эстетизм, а тем более эстетство, ставит художника в трудное положение, из которого не так легко выбраться на пути настоящего, живого искусства.
Соколов работает как алхимик в лаборатории времени и красоты, он противопоставляет камерность монументальным намерениями эпохи 1920-х и тем более 1930-х годов, но в своём поиске красоты умеет сохранить честность и внутреннюю, глубокую связь с реальностью и историческим временем. Благодаря присутствию в нём таких мастеров, как Соколов, мы и говорим о его полифонии.
Вчера, вспоминая художника Шугрина, я закончил тем, что говорить о его творчестве, как и о творчестве очень многих русских художников — не такая простая задача. Что я имел ввиду?
Легко вписать художника в исторический контекст и разрешить когда-то и кем-то о ком-то написанным текстам захватить его, включить его в себя. Будто всё сказано. Кто он такой, этот малоизвестный художник, чтобы ради него менять строй исусствоведческой речи и погружаться в бездну нюансов? А именно это необходимо. И именно это и есть культура. Навык различения. В каком-то смысле каждый настоящий художник требует своего языка описания, своих формул понимания и сборки сиысла. Очень часто понять художника — значит преодолеть противоречивости, которые отличают его язык, почувствовать его индивидуальность.
Всё сказанное в полной мере относится к Михаилу Ксенофонтовичу Соколову, кстати, учителю Шугрина.
Соколов всё время смотрит других художников, но никогда не вторичен. Много ошибается, и что?
Соколов рисует, как виртуоз. Но он не виртуоз. В этой лёгкости есть много от юношеского дилетантизма и самоуверенности, но одновременно в ней много таланта и смелости. И ещё много внутреннего, напряжённого поиска красоты, которую как раз дискредитирует и от которой часто демонстративно отворачивается современное Соколову левое искусство первых десятилетий ХХ века, а он внутренне, самой своей душой нацелен на неё и находит её в самой жизни, причём в своей, реальной, очень непростой и даже трагичной жизни.
Если вы не определились с планами на ближайшую субботу или давно мечтали съездить в Новый Иерусалим, чтобы познакомиться с впечатляющей коллекцией искусства 1920-х — 1930-х годов и второй половины ХХ века, у вас есть повод! В эту субботу, послезавтра, 19 сентября, в день рождения Михаила Ксенофонтовича Соколова (1885-1947) мы собираемся в Музей Нового Иерусалима. В 15.00 нас ждёт встреча с сотрудниками музея и экскурсия по залам собрания ХХ — ХХI веков. Участников мероприятия ждёт подарок — книга «Михаил Соколов в переписке и воспоминаниях современников.»
Голополосов Борис Александрович (1900–1983) Человек бьётся головой о стену. 1937 Холст, масло 107 х 71
Несколько лет тому назад в одном из частных московских учебных заведений студенты спросили преподавателя, сотрудника ГТГ и специалиста в области современного искусства, много ли художников пострадало в России в период репрессий 1930-х. Не помню, сколько имён прозвучало тогда. Немного. После недолгого обсуждения собрание сделало вывод, что «трагедия» мало коснулась русского изобразительного искусства и не нашла в нём удовлетворительного отражения. Это не так.
Не уверен, что есть смысл составлять заново и перечислять скорбный список арестованных, сосланных и расстрелянных — Соколов, Шульц, Семашкевич, Древин, Ермолаева, Гальперин, Мыслина, Щипицын, Левина-Розенгольц и ещё много, много имён; нет также смысла вспоминать о по-настоящему страшных и драматичных произведениях 1930-х годов Голополосова, Никритина и Чиркова, потому что как бы бесконечен не был перечень, трагедия страшнее и масштабнее. Трагедия этих художников даже не в том, что они были преданы современниками на испытания и поставлены перед смертью, трагедия вообще не связана со смертью; трагедия в жизни, которая в глазах не только современников, но и культурных наследников их оставалась и остаётся не заслуживающей внимания и сочувствия вне какого-то узкого личного опыта, потому что не была историей успеха и остаётся странностью, своего рода чудачеством, едва ли не прихотью, ненужной жертвой, но, что ещё хуже — поражением, и этого им культура не прощает до сих пор.
Не только творчеством, но и всей своей жизнью художники предлагали и реализовывали систему ценностей, отличную от преобладающей в обществе. Они и говорили о том, что культура — это в гораздо большей степени именно п о р а ж е н и е, чем общество в состоянии принять, высказать и пережить. И таким образом культура прививает обществу неуверенность, сомнение, растерянность и отсюда — полифоничность. Но современная культура не умеет реализовываться в смысле поражения. Искусство же отражает образ жизни, может быть, не столько «ради других», сколько ради «другого» и только так вырастает и отвечает на вопрос о том, что значит — жить и быть человеком.
Соколов Михаил Ксенофонтович (1885-1947) Зимний день. 1930-е Бумага на картоне, масло. 30 х 39
В России, в истории русского искусства, складывавшейся в сложных сплетениях неожиданно прерывавшихся жизней и творческих судеб, необходимо ясно осознавать, что живая культура никогда не была поставлена на поток, что иногда наследие художника может включать в себя полтора десятка произведений, как это случилось в случае Храковского, но несколько холстов сообщают и утверждают в культуре смысл, говорящий о людях вещи значительно более сложные, честные и важные, чем атлетическая эротика героинь Самохвалова и сентиментальность, разлитая весенними дождями по пейзажам Пименова. Неравнодушие, внимание и сочувствие живому человеку — в какой степени эти свойства присуще культуре? …
И даже если сегодня мы не решаемся жить так, как жили они, которые были тогда, то можем оценить такой образ мысли тех, кто создал удивительную культуру, в которой сегодня мы находим основание не бежать от своей истории и не задыхаться в ней, а обращаться к ней с благодарностью.
Даже в самых радикальных и волевых своих проявлениях искусство не превращается в симуляцию себя, если остаётся ударом наотмашь, оплеухой, но не дракой на публике за победу, за деньги, за звание чемпиона. И в драке опять-таки искусство может осуществляться как проявления поражения человечности и снова достигает поразительной высоты. Таковы рассказы Шаламова и повести Платонова, такова живопись Романовича и Щетинина, такова музыка Шостаковича в «Леди Макбет Мценского уезда». …
Михаил Соколов Натюрморт со скрипкой из серии «Музыкальные инструменты» 1916-1918
Графика Михаила Соколова – неоднозначное явление. Точнее, это сумма неоднозначных и противоречивых явлений, из анализа которых складывается фигура такого же неоднозначного и сложного мастера, одного из самых ярких художников эпохи двадцатых – тридцатых годов. В его графике сочетается стилизаторство и маэстризм, склонность к драматическим эффектам и непосредственность, граничащая с наивностью; она заставляла говорить о себе Пунина и Тарабукина, и сегодня мы продолжаем говорить о ней как о замечательной и не дочитанной до конца странице истории искусства России ХХ века.
Среди опубликованных работ есть те, которые Михаил Соколов сделал до 1923 года, когда уничтожил большую часть ранних произведений и те, которые создавались сразу после резкой перемены в художественных пристрастиях автора.
К первым относятся кубистические, кубофутуристические и беспредметные композиции, ко вторым – листы из серии «Голгофа».
