Коротеев Василий Андреевич (1906-1969) Воробьевы горы. Сумерки. 1960-е Холст, масло. 63 х 82

В работах Коротеева, относящихся к циклу Воробьёвых гор, присутствует ощущение язычества, странный дух тьмы и хаоса, изначальной стихийности и неразделённости этих стихий, форм и сумеречности.

К пониманию этого пантеистического переживания художника можно приблизиться, вслушиваясь в слова Антония Сурожского о язычестве. Он говорит: «… это представления людей, которые, бродя в полумраке, напрягают память, что-то вспоминают, но потом обнаруживают провалы в воспоминаниях и пытаются заполнить эти провалы.» И немного выше: «… мы живём в мире полумрака: абсолютная ясность знания, видения, которая была до падения, померкла, у нас остались смутные воспоминания, образы, которые возникают и исчезают.» (Митрополит Антоний Сурожский «Уверенность в вещах невидимых»)

Искусство как припоминание и узнавание самой жизни, пробивающейся за внешние обличья и очертания – это путь живописи после авангарда. Это стремление быть самой жизнью, потому что в языках повседневности жизнь слишком часто пропадает, стирается. Поэтому  в ХХ веке значительная доля по-настоящему интересного и глубокого искусства несёт на себе эту печать сумеречности. Что касается зрителя, то самым важным для него остаётся приучить свои глаза видеть в темноте и верить себе, когда он чувствует, что его обманывают торговцы реальностью, называя искусством умение притворяться.

Тоже в Манеже и тоже вчера открылась очень интересная выставка «Размышляя о смерти», где прозвучали высказывания разных, в том числе, очень известных авторов.

Я думаю, сейчас неправильно говорить о том, что я думаю о составляющих экспозицию произведениях. Этим выставка и интересна: она о том, что для каждого из нас – предмет совершенно личного опыта, каждый из нас думает об этом и имеет свой опыт отношения с предметом, с этим словом, от высокомерно умозрительного до болезненно невычленяемого из собственного тела и мозга… Выставка предполагает столько пониманий, отношений и вскрытий, сколько зрителей будет у этих работ. И я не согласен с мыслью, которая подчёркивалась большинством текстов, предшествовавших выставке, будто бы смерть является табуированной темой в современной культуре. Мне всё-таки кажется очень важным понимание того, что современная культура – это конгломерат самостоятельных, пусть относительно, но всё-таки самостоятельных культур, и то утверждение, которое справедливо в отношении культуры массового потребления, совершенно не работает в другой среде; мне вспоминается фраза из любимого фильма Боба Фосса «All That Jazz», кстати, целиком посвящённого смерти: Смерть – это шлягер. И смерть в течении многих лет является, может быть, главной темой работ – именно поэтому – так ценимых мной АЕС+Ф – они как вирус запускают смыслы смерти в поля глянцевой культуры… Но я отвлёкся.

На выставке зрителя ждут очень разные отношения к теме, очень разные понимания вопроса в разных культурных или этических пространствах. И здесь мне видится очень важным возможный опыт личного понимания каждого из нас – согласия или несогласия, ощущения другой индивидуальности или пошлой поверхностности и декларативности в отношении к вопросу, который никого не оставляет равнодушным. Это очевидно – у каждого из нас есть своё отношение к этой теме и здесь – правильное место и время, чтобы немного лучше понять и увидеть себя. Эта выставка – отличная школа современного искусства. Он даёт ясное понимание того, что не важно, что декларирует художник, важно, что он в состоянии сказать. И что я – каждый зритель – в состоянии услышать и сказать в ответ.

Я провёл в этом небольшом пространстве почти два часа.

Вчера в Манеже открылись очень интересная выставка рисунков Алексея Ремизова (1877 – 1957). Графика Ремизова поразительно созвучна его прозе: некоторое стилизаторство только усиливает звучание речи художественного произведения и авторского голоса и подчёркивает связанность с чем-то, что слышится (или видится) истоком современного художественного языка; одновременно такой приём (или такая особенность почерка) говорит о несовпадении того, что в настоящем, с этим праязыком в чём-то сущностном, о расхождении с ним в чём-то настолько важном, что возникает ощущение пропажи, разрыва, гибели, что переживаем мы остро только то, что что в настоящем, то, что всё бывшее, всё откуда приходит культура, происходит сейчас. Но то, что было, живо в понимании современного человека и становится основанием рождения новой культуры. Та составляющая ремизовского рисунка, в которой можно заметить стилизаторство, вообще и более всего – это глубокая прогружённость в культуру, принципиальная особенность русского серебряного века, в которой очень важно сосуществование (и различение) прохладного пассеизма и горячей, удушающей сопричастности русскому языку, о чём бы ни шла речь – о литературе или изобразительном искусстве.

(Здесь везде, когда появляется слово «современный», оно вроде бы относится к событиям, современным появлению ремизовских произведений. Но в последнее время всё больше вопросов вызывает культурная современность настоящего, потому что культура ХХ века, причём начала ХХ века в России менее всего видится как завершённый проект…)