Дорогие друзья! От всего сердца поздравляю вас с наступающим Новым годом! Пусть в жизни каждого из вас он станет годом радостных событий, мудрых решений и больших побед. Я благодарен вам за то, что были с Артеологией, за ваше небезраличие, за ваше внимание и поддержку. У нас очень узкий и оттого очень тёплый круг. Спасибо вам и будьте счастливы!

Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий (1905 — 1993) Лунная ночь. 1964

Изображение философа, проникающего сквозь небесную твердь и открывающего чудесную вселенную — это так называемая гравюра Фламмариона, созданная неизвестным художником, вероятнее всего, в конце ХIX века. Хотя о ней рассказывали, что это произведение XVI века…

Какое отношение к этому имеет Б.А.Смирнов-Русецкий?

Во-первых, небо, звёзды, вселенная. Во-вторых, он, как и Камиль Фламмарион, проявлял интерес к теософским идеям. А в-третьих, Смирнов-Русецкий тоже стал участником фальсификации, правда невольно.

Велико было его удивление, когда на московской выставке Н.К.Рериха 1958 года среди этюдов 1910 — 1915 годов он увидел собственные работы 1930-х!

В июне 1941 года Б.А.Смирнов-Русецкий был арестован и 15 лет находился в лагере и ссылке. За время его отсутствия два гражданина, имея некоторое количество работ Смирнова-Русецкого, стали стирать с них его подпись, ставить подпись Рериха и удачно продавать. А Рерих в те годы был очень популярен!

Спасибо всем, кто в среду вечером был в новом зале Музея Зверева на Маросейке, 11/4 и принял участие в беседе о творчестве Фёдора Васильевича Семёнова-Амурского. Следующая наша встреча будет уже в новом году. 4 января на том же месте в 14.00. С наступающим Новым годом!

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Пейзаж N°33. 1975

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Летят птицы. 1964

В работах Семёнова-Амурского есть такая интонация и такая пластика, которые побуждают видеть в них нечто наивное или соотносимое с наивным искусством. Но это совсем не так. Это не наивное искусство, но искусство, имеющее отношение к культурной памяти народа.

И у самого Семёнова-Амурского в его мыслях, словах, в самом образе жизни звучит такое безусловное, изначальное восхищение искусством как той сферой человеческой деятельности, в которой зримо явлены все значимые достижения человеческого духа, где запечатлены все самые важные победы человечества, все результаты, все вершины его исторического пути. Это как припоминание очень древнего, воспитанного в человеке преклонения перед знанием, словом, движением, звуком, любым другим мастерством, возвышающим человека над своей немощностью, над заурядностью и бездушием. Одновременно это выражение настроения культуры 1920-х, открывшей в искусстве инструмент проектирования и построения нового мира…

Григорий Васильевич Костюхин (1907 — 1991) Зима в Замоскворечье. 1931

Григорий Васильевич Костюхин — участник всех трёх выставок объединения художников «Путь живописи» 1927-1930 годов, в том числе парижской выставки 1928 года, ученик Л.Ф.Жегина, С.В.Герасимова, Н.М.Чернышева и выпускник Государственной школы печатного дела ИЗО Наркомпроса при Первой Образцовой типографии.

Был очень дружен с В.А.Коротеевым. Жил в Замоскворечье и в 1920-х — 1930-х годах написал цикл прекрасных пейзажей Бабьего городка и других мест этого района Москвы.

Работы Г.В.Костюхина очень интимные, тёплые, город, каким он его видит и пишет, часто бывает окутан лёгким туманом, дымкой и как будто дышит то бледной весенней зеленью, то насыщенными влагой красными землями и листьями октября, то белым снегом. Такой же снег идёт в Москве сейчас.

Завтра, 28 декабря в 19.00 в новом простанстве Музея А.Т.Зверева на Маросейке 11/4 пройдёт последняя в этом году лекция о творчестве Фёдора Васильевича Семёнова-Амурского (1902 — 1980). Буду рад видеть всех, кто пожелает прийти поговорить об этом удивительном мастере.

Ф.В.Семёнов-Амурский (1902 — 1980) В мастерской художника. 1969

Татьяна Алексеевна Маврина (1900 — 1996) Храм Климента Папы Римского в Замоскворечье. Около 1943

С 1920-х годов Т.А.Маврина пишет и рисует московские улицы, дома, дворы, однако московский цикл, с документальной точностью запечатлевший и сохранивший образы и святыни старой Москвы, появился в военные годы. Большая часть этих небольших акварелей относится к 1942 -1944 годам.

Наверное, в такое время особенно остро ощущается живая значимость истории страны и народа, осознаётся непрерывность  исторических связей и переживается ценность памятников национальной культуры и искусства, которое в каждую новую эпоху вырастает из памяти и живой души народа.

Татьяна Алексеевна Маврина (1900 — 1996) Море в Гаграх. Около 1934

Некоторые листы из этого цикла имеют авторские датировки, но датированы они много позже, поэтому иногда вызывают вопросы.

Конечно, в этом цикле нашли отражение приёмы, которые как новый стиль декларировали старшие члены группы художников «13», а Т.А.Маврина участвовала в обеих выставках группы в 1929 и 1931 годах. Но в неменьшей степени в них раскрывается индивидуальность художника, черты, присущие именно Татьяне Алексеевне Мавриной — энергичность, порывистость, смелость, какое-то бесцеремонное обращение с реальным пространством, когда она решает задачу поместить его на маленьком листе бумаги и, конечно, испытующий, насмешливый или просто смеющийся взгляд на мир и порядок вещей.

А как разрывают и одновременно ритмически организуют пространство листа чёрные пятна кипарисов, которые она решила таким широким мазком! Просто хулиганство. Удивительный мастер.

Татьяна Алексеевна Маврина (1900 — 1996) На море в Гаграх. Около 1934

Т.А.Маврина входит в число самых ярких русских художников ХХ века. Национальная традиция особенно проявляется даже не в стилистике её поздних работ, продолжающих линию лубков и народного творчества, а в том, как решительно и кардинально она меняет творческую манеру и стиль, в том, как непохожи её графические циклы 1920-х, 1930-х, 1940-х… и одновременно как она всегда узнаваема. Это свобода. Быть такой, какой чувствуешь себя сегодня.

Смелая, озорная, остроумная, ироничная, насмешливая. Она была такой в жизни, такой же она была в творчестве. Искусство не так часто смеётся, тем более русское искусство. Но когда оно улыбается, одна из самых хороших его улыбок —  это улыбка Мавриной.

Николай Иосифович Витинг (1910 — 1991) Рабочее утро. 1968. Автолитография. 46 х 31

Удивительный лист Н.И.Витинга! Он как будто восстанавливает связь между 1960-ми и 1920-ми годами. Пространство дышит строгостью и аскетичностью, так просто и… плохое слово «минималистично», потому что апеллирует к стилю, а здесь есть нечто большее, чем стиль. Простые изобразительные средства, простые формы, простые ритмы, сумеречный свет и поразительная наполненность этого пространства! Вспоминается эстетика ОСТа, вспоминаются Павлов и Дормидонтов.

Посмотрел, что об этой работе говорят на популярных страницах в интернете знатоки искусства. Вот тебе раз! Лист датирован концом 1940-х и называется «Конец рабочего дня». И эта недостоверная информация гуляет по сети и переходит с сайта на сайт. Товарищи дорогие! Поверьте, это 1968 год. И просто посмотрите на картинку: люди идут на работу, они идут в сторону завода, а не наоборот, это утро, рассвет! Это же так очевидно.

Борис Петрович Чернышёв (1906 — 1969) В лесу. (N°882). 1961

Один из тех мастеров, которые выросли в 1920-х и утверждали в 1960-х русскую школу нового искусства. Эта школа хорошо помнит себя и ясно сознаёт себя. Её выпускники умеют внимательно всматриваться в мир и в то, что происходит в мире, задумываться над тем, чем становится и может стать мировая художественная культура. Они никогда не отвергали ценности мирового опыта, исторического и современного, (это та самая «всемирная отзывчивость», о которой пишет Достоевский, говоря о Пушкине), но ясно отдавали себе отчёт в том, что принадлежат вполне определённому культурному пространству сознания, языка, истории и мысли, вне которого они утрачивают нечто настолько важное, что их как будто и вовсе не существует. Как будто утрачивают душу.

Корневой смысл русской культуры и всего русского искусства, даже искусства авангарда и поставангарда, это преодоление смерти, победа над смертью.

Самой замечательной частью наследия Бориса Петровича Чернышёва (1906 — 1969) должны были бы стать большие мозаичные панно из натурального камня, над которыми он работал в 1960-х годах. Должны, но не станут, так как значительная их часть погибла.

Как художник искал материал для работы? Просто выходил из дома будто на прогулку и собирал булыжник, камни, лежащие у дороги. Складывал их в вещевой мешок. Иногда они были такого размера, что даже поднять их было тяжело!

Это и есть портрет художника Бориса Чернышёва: идёт человек по обочине дороги, собирает в пыли камни и, кажется, уже тогда сквозь грязь видит в них красоту. А когда они, обработанные или просто вымытые художником, встают рядом с другими камнями, когда из них собирается как будто самой природой рождённый образ, люди, вообще не замечавшие их, вдруг видят, что они мерцают тихими цветами, зелёным, розовым, серым, а из их природных форм рождается новая, художественная форма, и появляется изображение, в котором звучит красота… Это и есть искусство.

20 декабря состоялось открытие нового пространства Музея Анатолия Зверева на Маросейке, 11/4, и состоялось оно выставкой Фёдора Васильевича Семёнова-Амурского (1902 — 1980).

Так Музей отметил 85-й день рождения скульптора Игоря Сергеевича Шелковского, который, как и пять лет тому назад, настоял на том, чтобы чествование сопровождалось именно выставкой Семёнова-Амурского. Он  же предоставил Музею картины Семёнова-Амурского из своего собрания.

В рамках выставки в новом зале Музея Зверева уже прошли две лекции о творчестве Семёнова-Амурского, а следующая запланирована на субботу, 24 декабря в 14.00. Благодарю всех, кто пришёл поговорить об этом удивительном мастере и буду рад новой встрече с вами.

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Моросит. 1969

Наверное, самая известная композиция Барто. Существует несколько вариантов этого сюжета с немного разными птицами, немного разными состояниями, литографии и монотипии. Лаконичность и выразительность, несколько откровенная эмоциональность и некоторая сентиментальность, которой художник и не думает стесняться, и такая же откровенная отсылка к традициям школ искусства востока… Всё это вместе ставит лист Барто в ряд знаковых произведений советских 1960-х.

Семь лет гуляет на рынке эта работа Ростислава Барто. Семь лет она не может найти себе дом. Почему? Кажется, это в самом деле Барто, ранний, редкий, стильный, живопись второй половины 1920-х, неужели неинтересно? Может, высокая цена? Мне она, конечно, кажется завышенной. Насколько я понимаю, сейчас ожидания продавцов приближаются к 3 000 000 рублей. Многовато. Но только ли в этом дело?

Может быть, вопрос в том, что художник здесь не в полной мере стал собой, ещё не нашёл себя, своего почерка, своей интонации и компенсирует это избытком стиля? Как будто он пишет не саму реальность, а под впечатлением других, известных ему авторов и веяний моды, и это заметно, это выражается в несколько прохладной атмосфере, в которой так мало автора, что и зритель чувствует себя одиноко… Иногда талант играет с художником злую шутку. Зная, что он может всё, он вдруг теряет себя и тогда всё теряет смысл.

И всё же много лет, встречая эту картину на ярмарках и аукционах, обращаю на неё внимание. Меня огорчает эта бездомность.

А.Г.Кольцова-Бычкова известна прежде всего как художник декоративно-прикладного искусства. В середине 1920-х она выполнила несколько больших, до 2,5 метров по большой стороне, эффектных абстрактных декоративных панно в лоскутной технике с использованием приёмов аппликации и вышивки.

В 1916 году закончила Строгановское Центральное художественно-промышленное училище. В 1918 продолжила обучение в Государственных Свободных художественных мастерских. Во время учёбы зарабатывали шитьём. В 1924 организовала мастерскую художественной вышивки при бирже труда и в течение двух лет собирала вокруг себя художниц и мастериц, делавших модную одежду, шляпы, аксессуары и предметы домашнего обихода.

Новая страница в биографии Александры Григорьевны Кольцовой-Бычковой открылась 28 августа 1928 года, когда она по направлению Народного Комиссариата просвещения уехала в творческую командировку в Париж…

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) В ночном кафе. Париж. 1931

Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) Зимний день. 1963

В 1960-х — 1970-х годах Л.П.Зусман создаёт прекрасный цикл работ, посвящённых Замоскворечью. Основная тема картин — встреча старого и нового, грустная, трогательная, но не пугающая атмосфера перемен в жизни укутанного историей и очищенного снегопадом города. В нём сохраняется живое чувство исторической проницаемости, связности, преемственности, общности… сохраняется живая память, в которой самоуважение и отчаянная, почти детская вера в будущее.

И город меняющийся, растущий,  живой, живущий памятью и забывчивостью,  воспоминаниями и планами на будущее, он то радует, то огорчает… и всё-таки слышится голос времени, гул, тихий и ровный, и всё в нём, всё, что случилось…

Искусство создаёт картину мира, искусство предъявляет систему ценностей времени. Говоря «мир» и «время» мы имеем ввиду состояние человечности. Столетиями искусство являло собой противоположность энтропии, имея дело с осмыслением длинных отрезков истории, начал и концов, с тем, как история впитывает в себя сознание вечного мира и вечной жизни, то есть, метафизики.

Но в ХХ веке под знаками дегуманизации и секуляризации культуры, в условиях диалога с обществом, правила которого устанавливались рынком, огромный вал художественной продукции стал воспроизводить модель саморазрушения человека. Человек стал исчезать в политических программах и  беглых идентичностях, человек перестал быть целью в проекте восхождения, он стал функцией в программе культуры отмены, в конечном счёте, отмены человека Парменида, Канта, Фейербаха, Маркса, Достоевского и Богданова.

Об этом человеке говорит огромное незаметное русское искусство советской эпохи.

Фёдор Васильевич Семёнов-Амурский (1902 — 1980) Двое на фоне леса с быками. 1942

Смотришь каталоги выставок прежних лет и думаешь, Господи, как же мало я знаю об этом времени, сколько имён, сколько художников остаются совершенно неизвестными! Многих знают один-два наследника и хорошо, если три-четыре исследователя, но свои знания они считают мало ценными, а то вовсе ненужными.

Вот, листая маленькую книжечку каталога четвёртой выставки Общества художников Цех живописцев 1928 года, я всякий раз задаюсь вопросом, кто из современников знаком с наследием М.В.Новикова? Кому хоть что-то говорит это имя? А в 1930 году на следующей, пятой выставке Цеха он был членом правления общества вместе с Борисом Голополосовым, Александром Головановым и Екатериной Классон. И хоть по этой черно-белой картинке трудно что-то понять, но посмотрите на этот город! Что-то очень французистое, что-то салонное, коровинское, что-то, заставляющее искать и находить параллели с пассеистским эстетизмом М.К.Соколова. Такая удивительная Москва. Мне кажется, что это ужасно интересно!

Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) Букет весенних цветов и спичечный коробок. Конец 1920-х — начало 1930-х

«Мне чужда мысль, что картина является ценностью лишь сама по себе. Смысл её я вижу в тех образах и ассоциациях, которые она вызывает, и чем богаче и шире их круг, тем она нужнее. И ещё в ней выступает великая человеческая общность и преемственность, выражающаяся хотя бы в том, что мы, люди второй половины ХХ века, летающие на огромных лайнерах, проникшие в космос и ступившие на Луну, так же как художник, отделённый от нас тремя столетиями, носивший напудреный парик и шёлковые панталоны, веривший в Бога и почитавший короля, радуемся такому простому и прекрасному зрелищу, как тарелка, наполненная персиками с их бархатистой нежной кожицей, переливающейся голубыми и розовыми красками, или белый кувшинчик с синими узорами и воткнутым в него букетиком».

Леонид Павлович Зусман, 1978

Николай Михайлович Кольчицкий (1907 — 1979) Вечернее солнце. Из цикла иллюстраций к книге Сергея Леонидовича Вальдгарда «О Земле и о Вселенной». 1961

Ясное понимание и какое-то отчётливое чувство, что мы живём в будущем, возникло два года назад. Прошло полвека с того времени, когда я много и подолгу начал думать о том, каким будет будущее, когда начал читать Брэдбери и Ефремова, надеясь, что Час быка и 451° останутся текстами, что в них реализуется и останется фантазией, выдумкой, литературой пугающая, тоскливая действительность, которая вчера приоткрыла глаза, а сегодня у неё завоняло из пасти.

Говоря, что мы живём в будущем, я имел ввиду, что наступило время нового мира, и этот мир построен не нами и не для нас. И нам придётся строить его заново, нам придётся создавать новую гуманистическую цивилизацию, новую науку и прежде всего новую культуру.