Щетинин Георгий Александрович (1916 — 2004) Из цикла «Любовь». 1950-е

О ВЫСТАВКЕ ГЕОРГИЯ ЩЕТИНИНА

В Государственном музее А.С. Пушкина прошла подготовленная искусствоведом Сашей Балашовым выставка работ Георгия Щетинина, приуроченная к столетнему юбилею художника. Отсроченность признания и общего внимания здесь спровоцирована и судьбой — то есть, в первую очередь, волей — самого художника, и самой природой его языка — сложившегося естественным образом, неразрывного на уровне и «целей», и развития, но в целом парадоксального, строившегося на многоуровневых самоопровержениях. Давал кто-нибудь это само собой напращивающееся определение или нет, но Щетинин — советский (мы попытаемся в дальнейшем это определение-свойство-обстоятельство уточнить) Рембрандт: художник, и интуитивно, и программно — по всем фронтам — семантизировавший светотень, сталкивавший две константы: свет и его даже не отсутствие, а щемяще-остаточную явленность. «Советскость» в его случае состоит в очень простой и при этом неявной, отграничивающей художника сразу от нескольких (относительно него младших) поколений художников-нонконформистов черте: не-усвоенности опыта французской живописи, от Мане до Арпа и пр. Линия-вектор, упрощённый и самоценный, настаивающий на себе контур Щетинину не просто чужды, а, кажется, гневно отвергнуты как идиллический самообман; можно уверенно говорить об авторском само-запрете на «знак» — в пользу «сути». Матиссовский контур-иероглиф вневременной гармонии у Щетинина невозвожен; в первом целиком самостоятельном (и, пожалуй, центральном, «узловом» для всей эволюции) графическом цикле художника «Любовь» все контуры фигур множатся: получается идеальное изображение «повседневности», одновременно трудного и нежного хода времени. Мимика персонажей здесь — всегда «фаза», отказ от (заведомо ложного) обобщения. «Любовь» — создававшийся в 1950-е годы цикл изображений пар (может быть, одной — то ли условной, то ли отчётливо существовавшей: себя с женой? — пары), на общей кровати, в маленькой бедной комнате. По сравнению с офортами и вообще всеми композициями Щетинина послевоенной второй половины сороковых, здесь главное — отмена объединяющего людей, грозного дыхания эпохи-беды; пятидесятые — это «я не ваш и ничей», обведённые тесной немотой неловкая страсть и нечаянное родство — но, прежде всего, возвращённое право на этот день, этот час, этот пыльный угол. Лень, взаимная ясность и познанность — эти мотивы для Щетинина как для художника трагического и альтруистического, обобщающего склада, казалось бы, не вполне свойственны, но эта созданная в середине жизни «Любовь» — фундамент и неизменный конечный смысл всего предыдущего и дальнейшего: любой гротеск, любое усилие изобразить не-красоту, не-родство, внутреннюю разрушенность, замученность или мучительство упираются как в «содержание» только в любовь. «Любовь» — цикл карандашной графики; параллельно художник работает чёрной тушью — пером и кистью, — а в 1960-е начинаются «чёрные картины» — крупноформатные черно-белые гуаши на оргалите или картоне, основанные на сюжетах создававшегося самим художником романа — до сих пор не расшифрованного и не изданного: судя по всему, в отличие от фантасмагории Генри Дарджера, натуралистически-реалистического, ретроспективно и принципиально тревожного в противовес, казалось бы, спокойным семидесятым годам. Черная и белая гуашь в этих работах, разумеется, соподчинены, но и как бы настаивают на напряжённом несовпадении: это не столько противоборство, сколько соседство двух правд, причём белила чаще «бунтуют» поверх тёмно-серого фона, а строго-чёрные контуры вносят подобие (очень печальной) рациональности. Очень важны работы «безлюдные»: изображения оконных рам или сельского продуктового магазина ночью, с фонарём над мокрой землёй. Нарисованным, сочиненным=увиденным людям здесь, в большинстве случаев, не на что опереться, они чувствуют пугающее, опустошительное вожделение, болезненно и отчаянно смеются, смотрят в упор — как бы не понимая, где оказались, и художника проще всего заподозрить в жестоком, граничащим с яростью, сострадании. Но — кажется, именно помимо авторской воли, в противовес несложным, литературоцентрическим идеям художника — возникает (само)описание человеческой «прочности», силы, рассчитанной на бесконечное количество «проверок». Одно из неожиданно главных впечатлений от выставки — попадающиеся чуть ли не на каждой работе уголки не записанного ни чёрной, ни белой гуашью картона или оргалита — золотисто пожелтевшего от времени и выглядящего как непреднамеренная надежда, пробивающаяся сквозь жестокую правду.

Поздние работы художника — постоянно переделывавшиеся рисунки тушью по мотивам баллад Франсуа Вийона. Щетинин, начинавший (и обученный) как очень прямой, настроенный строго на нарратив, книжный иллюстратор, деконструирует связность «сюжет-рисунок» и концентрируется целиком на эмоции, но, как всегда у него — а здесь ещё сильнее, чем всегда, окончательно явно, —едкий гротеск кривых черт лиц и тел всяких ведьм и фавнов диаметрально противоположен возвышенности самОй фактуры рисунка; становится окончательно ясно: скрытный, резкий и во многих отношениях очень «простой» художник отстоял уровень гармонии, редкий и для русского, и для всего вместе европейского ХХ века.

Василий Бородин

Голополосов Борис Александрович (1900–1983) Человек бьётся головой о стену. 1937 Холст, масло 107 х 71

Несколько лет тому назад в одном из частных московских учебных заведений студенты спросили преподавателя, сотрудника ГТГ и специалиста в области современного искусства, много ли художников пострадало в России в период репрессий 1930-х. Не помню, сколько имён прозвучало тогда. Немного. После недолгого обсуждения собрание сделало вывод, что «трагедия» мало коснулась русского изобразительного искусства и не нашла в нём удовлетворительного отражения. Это не так.

Не уверен, что есть смысл составлять заново и перечислять скорбный список арестованных, сосланных и расстрелянных — Соколов, Шульц, Семашкевич, Древин, Ермолаева, Гальперин, Мыслина, Щипицын, Левина-Розенгольц и ещё много, много имён; нет также смысла вспоминать о по-настоящему страшных и драматичных произведениях 1930-х годов Голополосова, Никритина и Чиркова, потому что как бы бесконечен не был перечень, трагедия страшнее и масштабнее. Трагедия этих художников даже не в том, что они были преданы современниками на испытания и поставлены перед смертью, трагедия вообще не связана со смертью; трагедия в жизни, которая в глазах не только современников, но и культурных наследников их оставалась и остаётся не заслуживающей внимания и сочувствия вне какого-то узкого личного опыта, потому что не была историей успеха и остаётся странностью, своего рода чудачеством, едва ли не прихотью, ненужной жертвой, но, что ещё хуже — поражением, и этого им культура не прощает до сих пор.

Не только творчеством, но и всей своей жизнью художники предлагали и реализовывали систему ценностей, отличную от преобладающей в обществе. Они и говорили о том, что культура — это в гораздо большей степени именно п о р а ж е н и е, чем общество в состоянии принять, высказать и пережить. И таким образом культура прививает обществу неуверенность, сомнение, растерянность и отсюда — полифоничность. Но современная культура не умеет реализовываться в смысле поражения. Искусство же отражает образ жизни, может быть, не столько «ради других», сколько ради «другого» и только так вырастает и отвечает на вопрос о том, что значит — жить и быть человеком.

Соколов Михаил Ксенофонтович (1885-1947) Зимний день. 1930-е Бумага на картоне, масло. 30 х 39

В России, в истории русского искусства, складывавшейся в сложных сплетениях неожиданно прерывавшихся жизней и творческих судеб, необходимо ясно осознавать, что живая культура никогда не была поставлена на поток, что иногда наследие художника может включать в себя полтора десятка произведений, как это случилось в случае Храковского, но несколько холстов сообщают и утверждают в культуре смысл, говорящий о людях вещи значительно более сложные, честные и важные, чем атлетическая эротика героинь Самохвалова и сентиментальность, разлитая весенними дождями по пейзажам Пименова. Неравнодушие, внимание и сочувствие живому человеку — в какой степени эти свойства присуще культуре? …

И даже если сегодня мы не решаемся жить так, как жили они, которые были тогда, то можем оценить такой образ мысли тех, кто создал удивительную культуру, в которой сегодня мы находим основание не бежать от своей истории и не задыхаться в ней, а обращаться к ней с благодарностью.

Даже в самых радикальных и волевых своих проявлениях искусство не превращается в симуляцию себя, если остаётся ударом наотмашь, оплеухой, но не дракой на публике за победу, за деньги, за звание чемпиона. И в драке опять-таки искусство может осуществляться как проявления поражения человечности и снова достигает поразительной высоты. Таковы рассказы Шаламова и повести Платонова, такова живопись Романовича и Щетинина, такова музыка Шостаковича в «Леди Макбет Мценского уезда». …

Щетинин Георгий Александрович. С запрокинутой головой. Без даты (1980-е)

Сегодня в крипте Храма Святителя Николая на Трёх Горах, Нововаганьковский переулок, 9, откроется выставка работ Георгия Александровича Щетинина (1916 – 2004). Инициатором выставки выступил клуб АртЭрия и группа художников – учеников Георгия Александровича. Выставка небольшая, но на ней можно будет увидеть около 25 произведений, входящих в цикл «чёрных работ» и позволяющих проследить развитие этого цикла от контрастно чёрно-былых изображений рубежа 1960-х – 1970-х годов к действительно чёрным картинам 1980-х – 1990-х, абсолютной тьме, в которой почти пропадает видимый художником мир.

Сегодня вечер памяти. Прийдут многие, знавшие художника люди, его близкие, их воспоминания и понимание его работ могут быть очень интересными тем, кто уже знаком с творчеством этого незаурядного мастера и только готов с ним встретиться впервые. Важно, что большая часть работ не подготовлена к выставке и показывается в рабочем порядке такими, какими их оставил художник в своей мастерской.

Начало в 19.30. Если Вам интересно – Вы прглашены.

Константин Чеботарев. Царские Ваньки-Маньки. 1935

Вчера в московском Мультимедиа Арт Музее открылась выставка картин русских художников 1920-х – 1930-х годов из собрания ЮниКредит Банка и частных собраний.

Утром состоялось официальное открытие, а вечером в залах собрались мои друзья, коллеги, друзья моих друзей, и я очень благодарен всем, кто пришёл вчера на эту выставку. Больше всего мне хотелось, чтобы возникла атмосфера неформального разговора об этом искусстве и этой истории, и это получилось, мне очень приятно, спасибо.

Наша встреча стала продолжением лекционной программы «Русское искусство ХХ века – неизвестная история», а сама экспозиция представляется важным событием в программе «Новая история искусства».

Выставка продлится всего десять дней, буду рад, если у вас найдётся время посетить её. Прекрасные и уже знакомые некоторым зрителям работы Александра Древина, Леонида Зусмана, Александра Лабаса и Антонины Софроновой встречаются с редко появляющимися картинами Николая Прокошева, Бориса Голополосова и Антона Чиркова, а также впервые появляющимися в выставочном пространстве произведениями Георгия Щетинина, Арсения Шульца и Александра Риттиха.

Голополосов Борис Александрович (1900-1983) Половодье весной, 1920-е

Мало новостей – значит много событий; в четверг ожидается открытие выставки «Поставангард. Русская живопись и графика из собрания ЮниКредит Банка и частных собраний» в Мультимедиа Арт Музее на Остоженке, 16. В экспозицию будут включены работы Леонида Зусмана, Антонины Софроновой, Александра Древина, Василия Коротеева, Бориса Голополосова, Александра Лабаса и многих других художников, имена которых составляют картину живописи России в 1920-х – 1930-х годах. Впервые за многие годы предполагается участие картин Николая Прокошева, и вообще впервые экспонируются работы Арсения Шульца, возвращаются в выставочный зал произведения Георгия Щетинина и Александра Риттиха.

Выставка открывается 8 ноября, никакого торжественного открытия вечером не будет, прессконференция утром, поэтому я приглашаю всех, кому интересно это искусство, всех, кто посещал мои лекции, всех друзей и знакомых прийти в музей в черверг вечером, чтобы вместе посмотреть те картины, о которых мы так много говорили в течение двух последних лет, и составить своё собственное представление об этом искусстве. Буду рад всем, кто сможет прийти, предупреждаю, что вход в музей платный.

Георгий Щетинин. Смерть. Контртитул, Начало 1960-х

В разделе Проекты появился новый материал, рассказывающий об очень важном этапе работы Г.А.Щетинина над сборником стихов Франсуа Вийона: эскиз макета книги стихов Франсуа Вийона. Точнее, один из эскизов, но сохранившийся в относительной полноте. Публикуемые работы относятся к началу 1960-х годов и по ним мы можем судить о том, что в уже это время появились основные персонажи визуальной истории, сопровождающей стихи Вийона в щетининской интерпретации – Геката со сворой собак, Богородица, Уран и оскопляющий его Кронос… Рисунки поразительные. В этом цикле происходит соединение минималистического и одновременно предельно брутального знака со сложной многофигурной композицией, и в результате рождается книга как целостная история, как живое тело, как живая история поэта. Здесь ещё нет образа Крылатого как метафоры Поэта – он появится немного позже, но драматическая история жизни поэта уже есть, есть удивительная по напряжению и откровенности метафора жизни поэта как страшной катастрофы, закрывающей историю одного мира и открывающей историю другой, новой культуры.

Георгий Щетинин. Женщина с обнаженной грудью. 1990-е

Во втором номере журнала ДИ текущего года опубликована статья о Георгии Александровиче Щетинине. Статья вышла в редакторской версии, то есть с большой редакторской правкой и сокращениями, что, может быть, только улучшило её, но не всегда опубликованное совпадает с тем, что есть в тексте на сайте. Я выражаю благодарность редакции за то, что информация об этом художнике вышла в свет. Это первая публикация в профессиональной российской печати. Так получилось, что последние полгода стали временем открытия этого художника, очень важного для русского искусства.

Мне кажется, что контекст, в котором появляется этот материал в журнале, очень странен, контекст ему очень враждебен; то есть, в прямом смысле – то, о чём там говорится, странно звучит в окружении текстов, рассуждающих о современном искусстве. Почему странно? Потому что он как будто написан на другом языке, всё это как будто происходит из другого языка. Любопытно, как увидели этого художника участники многочисленных диалогов, из которых, по сути, и собирается этот новый журнал? И увидели, услышали хоть что-нибудь? Или эта история показалась им еще одной фигурой отсутствия в русском искусстве? Если читать эти диалоги, обращаешь внимание на то, что их участники очень часто говорят об отсутствии. А на самом деле – чьё это отсутствие? Кто отсутствует и где? Я имею ввиду, что слишком часто и все мы принадлежим таким разным культурным потокам и состояниям языка, что просто не чувствуем присутствия другого…

Георгий Щетинин Сатир Бумага, тушь, 1970-е

Лекция о Георгии Александровиче Щетинине (1916 – 2004) – это первая монографическая лекция в цикле, который начинался весной, о малоизвестных фактах русского искусства ХХ века. Место проведения – Студия 7, маленький киноклуб с лучшей аудиторией в Москве, бывший сквот, достаточно маргинальное и очень живое пространство. «Маргинальное» в данном случае означает – «создающее свою культурную (диалогическую) среду». То есть, в моём представлении, это достоинство места. Сколько слушателей соберётся в пятницу вечером поговорить о малоизвестном представителе альтернативного искусства прошлого столетия и каким будет отзыв – вопрос.

Тема цикла – что такое история искусства, существует ли объективная история культуры, сведённая к нормативному набору фактов, или это динамичная свободная практика появления настоящего. 9 декабря мы начинаем короткую серию монографических историй, несколько портретов, несколько творческих биографий художников, переживавших свой ХХ век, говоривших о ХХ веке как о пространстве одной жизни и оставившим такие изображения своего времени, о которых сегодня необходимо и просто интересно говорить.

Художник очень сильный, жёсткий и мрачный. Хотя так сказать о нём – это очень мало. Вот и поговорим.

Георгий Щетинин, "Суббота (К детям)", 1950-е

Среди персонажей оперы Шостаковича Екатерина Львовна Измайлова единственная чувствует, что не может более выносить ту жизнь, которой живёт, на которую обречена и в которую она закована. Она не в состоянии жить так, как живут вокруг неё русские люди. Но ресурсы её души, как и её представления об иной жизни настолько скудны, что ничего другого она не может им противопоставить. Пошлая измена и жуткая уголовщина – это не просто обыкновенная форма бунта в России; это единственно доступная ей форма протеста в тёмном и беспросветном ужасе и мерзости бытия; в душе, напитанной и вскормленной тьмою и ужасом, бунт становится страшным и таким же мерзким, она не желает подчиняться законам, установленным для её жизни, но противопоставить им может только ещё более страшное, кровавое и обезумевшее неповиновение и преступление; такова обратная сторона её страсти.

Опера Шостаковича – замечательное событие в советском искусстве. Это удивительная, яркая, гротескная музыка. Но также достаточно вспомнить, что её постановки в Ленинграде и Москве пришлись на 1934 и 1935 годы; и как страшно звучат слова каторжников в четвёртом действии:

Эх, ты путь цепями вскопанный,

Путь в Сибирь, костьми засеянный,

Потом, кровью путь тот вспоенный,

Смертным стоном путь овеянный

Георгий Щетинин. "В суде", 1950-е

Произведение всё ещё современное и актуальное сегодня, как и в тридцатых; не потому ли опера была разгромлена критикой, что власть в России презирает саму русскую реальность, и потому создаёт вместо неё свою, фиктивную, реализуемую в атмосфере торжества и парада; то, что называется русской политической элитой было всегда и остаётся демонстрацией статуса и глумлением над теми, кто не выражает восторга от образа жизни этой власти.

И здесь вспоминаются работы тридцатых Бориса Голополосова, так разительно отличающиеся от праздничных полотен, покорявших спонсоров больших выставок и новых музеев. И особенно ярко проявляется огромное и подлинное культурное значение художественного наследия Георгия Щетинина, автора работ, которые до настоящего времени не нашли пути к зрителю, но непременно скоро найдут. Здесь вспоминается текст старого каторжника из оперы Шостаковича:

Ах, отчего это жизнь наша такая тёмная, страшная?

Разве для такой жизни рождён человек?

Даниил Хармс с презрением отзывался о творчестве своего современника композитора Дунаевского. Если художнику дан талант, то, наверное, самое главное – чему этот талант посвящён, на что он тратится, о чём этот талант. Вот почему история искусства России с точки зрения власти и история искусства в контексте реальной культуры – это очень разные вещи.

Среди рисунков к стихотворениям Франсуа Вийона, опубликованных на сайте в разделе Проекты, есть изображения Сатурна.

Сатурн – собирательный образ власти. В рабочих записях художника читаем: «Время Сатурна. Сатурн – тема царства зла. … Вся новая история и в том числе история России и до революции, и после – Сатурново царство.»

Тогда судьба человека – это только подчинение власти Сатурна и исполнение воли зла: «Из Сатурна идут Мойры, под своим именем «судьба» они упоминаются неоднократно Вийоном. Но кто – Мойры? Это руки Сатурна. Сатурн для Вийона где-то далеко. Он вспоминает Сатурна – короля, когда он по амнистии выходит. Заправляют всем Мойры, будто бы судьба. Это оттого,что религия навязывает человеку отсутствие воли.»

Щетинин приводит стих Вийона:

«Знай, Франсуа, когда б имела силу,

Я б и тебя на части искрошила.

Когда б не бог и не его закон,

я б в этом мире только зло творила!

Так не ропщи же на Судьбу, Вийон.»

и пишет: «Эта цитата – ключ к работе Вийона»

Георгий Щетинин "С запрокинутой головой"

«Художественное произведение, которое нельзя назвать одним словом – Родина, вряд ли имеет право жить.

Если про то или иное явление нельзя сказать – «это было всегда» и «это будет всегда», то оно недостойно быть темой.» Художник записал эту мысль в середине 70-х годов.

Тема Георгия Щетинина – Россия. Россия как метафора несвободы, изгнания и заключения, отверженности и испытаний, человеческих унижений, тёмного, мутного пути, метафора насилия и воли к жизни. Это пространство полно чудовищных противоречий. Русские люди, которых изображает художник, живы до озверения, до омерзения, до того, что не могут больше терпеть свою жизнь, такую, которую они живут, не в состоянии её выносить; и вдруг, вопреки этим бесконечным многовековым унижениям и желанию мстить за них оскорблением всего, на что они могут вылить свою злобу, в них просыпается и их переворачивает какое-то чувство, находящееся между немощью и нежностью, и это умеет выразить, то есть, сделать видимым, художник в своих работах. Это Россия живых, пусть исковерканных, но живых людей. Возможно, их жизнь – это бесконечное заучивание опыта физической смерти и вскармливание страха. Но они живы и художнику нет нужды ковыряться в политических схемах, в поверхностном и временном, чтобы говорить о том, что не называется языком политической истории, потому что всё это – личная история и личная жизнь каждого русского, какой бы национальности он не был.

Георгий Щетинин "В больнице"

Сам художник говорил: «Меня всегда интересовали простые люди, простой народ». Это искусство в высшей степени уважительное к человеку, оно не ограничено рассчётом на экспонирование в специально отведённых для искусства местах, оно не для профессиональной среды, оно не для тусовки. Оно больше, масштабнее, оно серьёзнее и страшнее, оно ни с кем не заигрывает и не ждёт оправдания или объяснения. Оно появляется и поражает.

Эммануил Визин Кораблик

В своих записках, собранных под заголовком «Горькие мысли», Георгий Щетинин пишет: «Мы то, за что мы получаем деньги», – говорил мне как-то покойный Визин. Не знаю, его ли это мысль, или он от кого-то её слышал. Мысль человеконенавистническая, страшная, но, боюсь, действительная мысль. Как она бьёт по нашим иллюзиям насчёт «работы для души», «для вечности», иллюзиям о том, что нас «оценят потомки» и пр.  Художники говорят так, чтобы не обманывать себя по поводу своих отношений с той средой, из которой они всё время и болезненно вырываются, выпадают, с которой говорят на разных языках; и сегодня специалисты по формированию рынка произведений искусства говорят – если художник не признан при жизни, его имени не дождаться посмертного признания. Но так они говорят о себе, о своём отношении к этим художникам, о своём отношении к работе художника, к произведению искусства, первым смыслом которого видят коммерческую ценность. Но это не только так. Это только смысл торговли искусством. Много о чём другом говорит искусство, и много причин, по которым люди обращаются к нему. Достаточно увидеть очереди в Третьяковку на выставку Левитана. Но чем больше правды в словах Визина, тем больше возникает желания прилагать усилий, чтобы стереть эту правду, опровергать её и утверждать, что искусство таких художников, как Визин и Щетинин ценно для нас вне зависимости от того, что говорят о нём продавцы искусства и функционеры индустрии развлечений, ценно для целых поколений современных людей, пришедших за ними, именно той стороной, которая делалась в стол, для души – без кавычек; что это нам интересно, что оно нужно нам и мы способны оценить и понять смысл искусства как камертона нашего отношения к действительности.

В ближайшие дни на сайте в разделе ПРОЕКТЫ появятся работы Георгия Щетинина – рисунки к стихам Франсуа Вийона и эскизы макета книги Александра Малышкина «Люди из захолустья».

Георгий Александрович Щетинин известен как художник книги, мастер промграфики, педагог; он также автор интересных мемуаров, в том числе (и, наверное, прежде всего) воспоминаний о Павле Филонове, с которым встречался в 1940 году. Но к пониманию значения творчества этого художника в искусстве ХХ века искусствознание даже не приблизилось. Щетинин – удивительный мастер, я всерьёз полагаю, что его работы 1960-х – 1980-х годов стали для русского изобразительного искусства тем, чем для словесности оказались произведения Александра Солженицына; открытие в искусстве неискусственного пространства, не рассказ о правде, а сама правда, тяжёлая, некрасивая, звериная, и, главное, создающая новые форматы эстетики художественного высказывания, становящаяся способом видения неэстетизированной реальности, становящаяся этикой жизни русского художника; обо всём этом надо говорить долго. Настоящая публикация – первый шаг к знакомству с этим искусством.

Работа Щетинина с текстом Александра Малышина стала отправной точкой многолетнего труда художника над собственным литературным произведением, романом «Марфа и Мария»; и хотя я повторяю вслед за автором – «роман», но этот труд не был ограничен форматом литературного творчества, потому что создаваемый художником текст постоянно визуализировался, сопровождался рисованием и, кажется, часто происходил из того, что нарисовал художник. Нет, наверное, не так – художник и писатель в одном лице наблюдали и обдумывали события русской жизни – и появлялся ряд изображений, и появлялся ряд слов, они переплетались, он рисовал то, что говорил и описывал то, что рисовал; приблизительно, так.

И два слова о том, что такое факты в нашей истории: читаю биографию Александра Георгиевича Малышкина в послесловии к роману «Люди из захолустья», издание 1948 года в серии «Библиотека избранных произведений советской литературы». В биографии написано, что А.Г.Малышкин родился в 1890 году в городе Мокшанске Пензенской губернии, закончил пензенскую гимназию, а потом «учился в военно-морском училище, после окончания которого с 1916 по 1918 год служил на Чёрном море во флоте в должности гардемарина, а затем младшего флотского офицера.» В современной версии, например, в википедии со ссылкой на статью В.В.Новикова 1985 года, говорится: «В 1916 году Малышкин окончил филологический факультет Петербургского университета. Уже во время учёбы в университете (в 1913 – 1915 годах) публиковал реалистические рассказы…» Военно-морское училище или филфак Петербургского университета – всё может быть; история, особенно история культуры в России – это удивительная вещь: она всецело зависит от того, когда, кем и с какой целью она пишется.

Георгий Щетинин Эскиз разворота книги Александра Малышкина «Люди из захолустья» Глава "Тают снега" Бумага, тушь, коллаж 1960-е

Георгий Щетинин Эскиз разворота книги Александра Малышкина «Люди из захолустья» Глава "Разлука" (вариант: Делались дела) Бумага, тушь, белила 1960-е

В статье про Ф.В.Семёнова-Амурского для журнала Academia я пишу о том, что в 1946 году художник был переведён из членов Союза художников в кандидаты, то есть, его профессиональный статус был официально понижен. В литературных записках Г.А.Щетинина «Художники» читаем:
«На одной из чисток МОССХа (конец 40-х – начало 50-х годов) Фёдора Васильевича перевели в кандидаты. Надо было восстанавливаться. Фёдор Васильевич специально несколько дней ходил в Донской монастырь и писал там «для них» реалистические пейзажи (кстати, они мне нравились больше его обычных). Он был восстановлен. Председателем правления был тогда Богородский. он использовал свои два председательских голоса, поддержал Фёдора Васильевича.»

Г.А.Щетинин несколько раз вспоминает Ф.В.Семёнова-Амурского. Известно, что Георгий Александрович помогал Ф.В.Семёнову-Амурскому в получении рабочих заказов.
Вот ещё две короткие истории:

«Как-то зашёл разговор о МОССХовских выборах, которые Фёдор Васильевич никогда не пропускал. «Я хороших художников всегда вычёркиваю из всех списков, — говорил Ф.В. — Зачем им заниматься общественной работой.»»

«Многие работы написаны Фёдором Васильевичем на Даниловском кладбище, которое было недалеко от его дома. Сидя на могилах, он писал свои фантастические пейзажи с синими лошадьми и чудесными деревьями.»