А в России в декабре 1928, накануне нового 1929 года, появляются первые наброски темы, которая к 1940 станет романом «Мастер и Маргарита». В  феврале 1929 откроется первая выставка Тринадцати, в марте — последняя выставка «Бытия», в апреле в Ленинграде — «Круг художников»,  в мае в Москве — «4 искусства «. И ещё много всего…

РОСТ, Жар-Цвет… Филонов напишет «Формулу весны» и «Нарвские ворота», Татлин начнёт работу над своим великим проектом летательного аппарата, в Театре Мейерхольда премьера «Клопа», Шостакович закончит «Золотой век». Пастернак пишет «Охранную грамоту». У Платонова выходит «Происхождение мастера», а в декабре 1929 он начнёт работать над «Котлованом». В Третьяковке 1 ноября 1929 откроется выставка Малевича, но это уже дань прошлому, это не интересно.

А интересно то, что о тех годах хочется говорить в будущем времени. С Новым годом!

Александра Григорьевна Кольцова-Бычкова (1892 — 1985) Бал. Париж. 1929

Голополосов Борис Александрович (1900–1983) Человек бьётся головой о стену. 1937 Холст, масло 107 х 71

Несколько лет тому назад в одном из частных московских учебных заведений студенты спросили преподавателя, сотрудника ГТГ и специалиста в области современного искусства, много ли художников пострадало в России в период репрессий 1930-х. Не помню, сколько имён прозвучало тогда. Немного. После недолгого обсуждения собрание сделало вывод, что «трагедия» мало коснулась русского изобразительного искусства и не нашла в нём удовлетворительного отражения. Это не так.

Не уверен, что есть смысл составлять заново и перечислять скорбный список арестованных, сосланных и расстрелянных — Соколов, Шульц, Семашкевич, Древин, Ермолаева, Гальперин, Мыслина, Щипицын, Левина-Розенгольц и ещё много, много имён; нет также смысла вспоминать о по-настоящему страшных и драматичных произведениях 1930-х годов Голополосова, Никритина и Чиркова, потому что как бы бесконечен не был перечень, трагедия страшнее и масштабнее. Трагедия этих художников даже не в том, что они были преданы современниками на испытания и поставлены перед смертью, трагедия вообще не связана со смертью; трагедия в жизни, которая в глазах не только современников, но и культурных наследников их оставалась и остаётся не заслуживающей внимания и сочувствия вне какого-то узкого личного опыта, потому что не была историей успеха и остаётся странностью, своего рода чудачеством, едва ли не прихотью, ненужной жертвой, но, что ещё хуже — поражением, и этого им культура не прощает до сих пор.

Не только творчеством, но и всей своей жизнью художники предлагали и реализовывали систему ценностей, отличную от преобладающей в обществе. Они и говорили о том, что культура — это в гораздо большей степени именно п о р а ж е н и е, чем общество в состоянии принять, высказать и пережить. И таким образом культура прививает обществу неуверенность, сомнение, растерянность и отсюда — полифоничность. Но современная культура не умеет реализовываться в смысле поражения. Искусство же отражает образ жизни, может быть, не столько «ради других», сколько ради «другого» и только так вырастает и отвечает на вопрос о том, что значит — жить и быть человеком.

Соколов Михаил Ксенофонтович (1885-1947) Зимний день. 1930-е Бумага на картоне, масло. 30 х 39

В России, в истории русского искусства, складывавшейся в сложных сплетениях неожиданно прерывавшихся жизней и творческих судеб, необходимо ясно осознавать, что живая культура никогда не была поставлена на поток, что иногда наследие художника может включать в себя полтора десятка произведений, как это случилось в случае Храковского, но несколько холстов сообщают и утверждают в культуре смысл, говорящий о людях вещи значительно более сложные, честные и важные, чем атлетическая эротика героинь Самохвалова и сентиментальность, разлитая весенними дождями по пейзажам Пименова. Неравнодушие, внимание и сочувствие живому человеку — в какой степени эти свойства присуще культуре? …

И даже если сегодня мы не решаемся жить так, как жили они, которые были тогда, то можем оценить такой образ мысли тех, кто создал удивительную культуру, в которой сегодня мы находим основание не бежать от своей истории и не задыхаться в ней, а обращаться к ней с благодарностью.

Даже в самых радикальных и волевых своих проявлениях искусство не превращается в симуляцию себя, если остаётся ударом наотмашь, оплеухой, но не дракой на публике за победу, за деньги, за звание чемпиона. И в драке опять-таки искусство может осуществляться как проявления поражения человечности и снова достигает поразительной высоты. Таковы рассказы Шаламова и повести Платонова, такова живопись Романовича и Щетинина, такова музыка Шостаковича в «Леди Макбет Мценского уезда». …

Арсений Шульц. Без названия. 1928-1932

«Бормотов прикинулся благодушным человеком, сощурил противоречивые утомлённые глаза и, истощённый повседневной дипломатической работой, вдарился бессмысленно плясать, насилуя свои мученические ноги и веселя равнодушное сердце.

Шмакову стало жаль его, жаль тружеников на ниве всемирной государственности, и он заплакал навзрыд, уткнувшись во что-то солёное.»

Андрей Платонов «Город Градов», 1927

Антон Чирков, Солнце в тумане, 1940

Приближается осень 2012 года, прошла августовская жара. В повести «Ямская слобода» Андрея  Платонова написано так: «Осень вступила по мягким осыпавшимся листьям и долго хранила землю сухой, а небо ясным. Очищенные от хлеба поля казались прохладной пустотой, и над ними реяли невидимые волосы паутины. Небо сияло голубым дном, как чаша, выпитая жадными устами. И шли те трогательные и потрясающие события, на которых существует мир, никогда не повторяясь и всегда поражая. Ежедневно человек из глубины и низов земли заново открывал белый свет над головой и питался кровью удивительных надежд.»

Антон Чирков, Склонившаяся обнаженная, Без даты

Эти слова удивительно созвучны настроению и содержанию картин Антона Чиркова. Среди всех художников, бывших современниками Андрея Платонова, он, наверное, особенно близко подошёл к такому ясному и пугающему ощущению истошного и мучительного рождения мира, к пластическому воплощению переживания этого рождения как собственного рождения человека, осознающего себя частью космоса и открывающего в себе ничтожество и обездоленность и одновременно надежду на то, что свет этой вечности касается его, осеняет его и вовлекает в поток, где одиночество растворяется в служении и, возможно, в жертвенности, а неизбежность оборачивается неизвестностью и рождением нового мира и нового человека. Так в мрачном убожестве повседневности различается и влечёт мерцание космоса, которое объединяет все несчастья, всю боль, всё безразличие и всё, что человек называет любовью, в котором перемешано всё, что он в состоянии открыть, к чему только он может устремиться в жизни.

Это переживание художник умеет передать не условными образами, он не опускается до символов и отвлечённостей, даже греческих богов он видит, когда всматривается в своё ближайшее окружение, своё «здесь и сейчас», когда вслушивается в его грохочущее многоголосье и наблюдает вращения неба и сдвиги пластов времени.

В статье «Антон Чирков – искусство сопротивления», опубликованной в 2000 году в небольшом издании с длинным названием «Антон Чирков. Часть первая. Живопись. Мысли об искусстве. Статьи о творчестве художника. Воспоминания современников» Виктор Соловьёв написал:

Антон Чирков, Обнаженная с синей накидкой, Без даты

«Наличие мастера такого масштаба, как А.Н.Чирков, не предполагаешь. Такое открытие действительно потрясает и заставляет существенно менять представление о живописи 30х- — 40-х годов в целом.

То, что бриллиант такой величины мог скрываться от зрителя и даже от профессиональной критики целые полвека – поразительно!

И то, что несмотря на 12 лет разрешённой свободы, мы ещё не приступили всерьёз к давно уже необходимой переоценке ценностей всего того, что было создано в искусстве советского периода, лишний раз подтверждает  правоту пушкинского определения нашей главенствующей национальной черты: ленивы и нелюбопытны.»

Всё правда. Это один из самых важных текстов, написанных об искусстве ХХ века, не случайно, что он посвящён именно Антону Чиркову, и поразительно, что автору этих слов кажется – сейчас всё изменится, потому что невозможно не видеть искусство Чиркова, Романовича, Коротеева, Семёнова-Амурского, невозможно не принимать это искусство, не стремиться за ним, потому что это – главные события в культурной истории России, дети в школах должны изучать их, но современная Россия и русское пространство современного искусства – зоны владения голого короля; ничего не меняется – открытия и прозрения единиц вызывают раздражение большинства. Что такое – это русское большинство! Как оно довольно тому, что есть у него, что оно само есть. Какое чванство и какая злая, жестокая ненависть к тем, кто не записывается в его ряды. Какая мстительность в отношении тех, кто посмел не стоять в рядах большинства, когда оно создавало своё прошлое и когда строит своё настоящее, не писать ту историю, которая сегодня удобна большинству, хотя бы затем, чтобы объявлять всё, что было сделано, не имеющим никакой культурной ценности. И какое небрежение всем и всеми, кто говорил – это неправда. Ну кто сегодня помнит историка искусства Виктора Соловьёва?

В этом году исполняется 110 лет со дня рождения Антона Николаевича Чиркова. Мысль Соловьёва записана 12 лет назад. Много ли изменилось в русской культуре? Что изменилось?