Говоря о русском искусстве 1920-х и 1930-х годов, поднимая вопрос, чем на самом деле была и как, зачем и почему возвращается в мир культура этого времени, мы не занимаемся пересмотром или ревизией истории. Напротив, мы собираем историю, мы возвращаем абсолютно ясную систему ценностных ориентиров в контекст национальной культуры. Мы вспоминаем себя. Это процесс психологического восстановления, осознания такого исторического опыта, который делает нас нами.

Искусство советских 1920-х — 1930-х — это громадное событие в человеческой истории, обращение ко всем временам и диалог со всеми культурами, объединяющими человечество в едином теле своей новой истории. Дискредитированное Замятиным «Мы» — это не толпа, не стадо, это никритинское «я и Гёте», ощущение сопричастности самым недостижимым горизонтам человечности. В этом искусстве очень сильно стремление понять и высказать правду о человеке, о себе, о понимании себя и цели своего существования.

Арсений Леонидович Шульц (1910 — 1976) «Я ничего не хочу». 1931-1932

Николай Николаевич Купреянов (1894 — 1933) Гладильщица. (Портрет Н.С.Изнар). 1921. Гравюра на дереве. 17,2 х 11,2

Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется до сих пор очень распространённым представление об искусстве как о способе бегства от реальности. Совершенно уверен, что в искусстве 1920-х и 1930-х это совершенно не так. Вообще всё большое искусство всех времён, а особенно ХХ века в России — это поиск правды, поиск ответов на вопрос, каковы вещи на самом деле и какими их видит и понимает человек; это способ выражения или воплощения правды или того, что представляется художнику сущностью реальности, времени, истории, содержания жизни человека.

Удивительное творчество одного из самых известных педагогов Вхутемаса/Вхутеина, члена ОСТа, замечательного графика, гравёра, литографа, рисовальщика, акварелиста Н.Н.Купреянова — яркое подтверждения такого понимания искусства.

Наталья Сергеевна Изнар (1893 — 1967), первая жена Н.Н.Купреянова, художник театра и книги, работник образования. Он много её рисовал…

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Серый день. 1939

Пейзаж с изображением одинокой фигуры… В самом деле, серый день, нет, не тёмный, но и не солнечный, такой свет бывает, когда ветер несёт песок, поэтому  и небо кажется тревожным, хотя тихо…

Иллюстрация к разговору о романтизме 1920-х — 1930-х. Но есть кое-что ещё, имеющее отношение к одинокой фигуре художника в историческом пейзаже советского искусства.

Барто написал множество таких пейзажей. Так вот, чтобы понять художника, необходимо ответить на вопрос: что мы видим в этих работах, что преобладает в них — приём или выражение сокровенного, исповедальность? Штамп, который кто-то пренебрежительно назовёт «романтизмом», или искреннее и личное ощущение жизни и рассказ о своём пути? Сложность в том, что есть и то, и другое, и приём, и раскрытие себя, рассказ о сокровенном, и вот в этой ситуации очень много зависит от зрителя. Зритель вообще важнейшая фигура в истории искусства. Что он видит, умеет ли рассмотреть подлинное сквозь шелуху проб и ошибок?

Искусство 1920-х закладывает фундамент новой культуры и провозглашает возможность начала новой эпохи в истории человечества. Это не пустые слова, это историческая действительность. Эти художники говорят будто бы на разных языках, но говорят от имени своего времени, обращаясь к идеализированному будущему — умному, справедливому. Самое гадкое, что создал так называемый нонконформизм 1970-х, это слово «духовка», циничная альтернатива духовности. Понятно, что о многих ценностях нужно мало говорить, чтобы сохранить их подлинность, действительность, сакральность, что преступно говорить об идеалах, когда не сочувствуешь им, но глумиться над идеалами, над духовным измерением человека пошло, омерзительно пошло.

Виктор Анемподистович Смирнов (1904 — 1977) Флот. 1930

Что происходит с художественным языком в 1920-х? Чем стала русская живопись после авангарда? Как видится эта фигуративность после открытий, сделанных в области беспредметного искусства? Что это? Отступление с завоеванных рубежей? Шаг назад? Инволюция? Архиаизация? Выпадение из мирового художественного процесса? Нет. Это намерение вернуть искусству живую душу, это движение навстречу будущему, новому небу и новой земле, обращение к человеку, которого нет, ещё нет, к будущему, и в этом смысле — скачок во времени. Искусство поставангарда живо намерением воплотить в слиянии искусства и реальности новое содержание времени. Оно рассматривает реальность как временную точку в самосознании человека, а себя как метод семантического форматирования времени.

Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878 — 1939) Розовый натюрморт. 1918

Андрей Дмитриевич Гончаров (1903 — 1979) Наташа. Около 1940

Огромное число намерений, смыслов, языков заключает в себе короткое и невероятно насыщенное событие в мировой культуре, которое мы называем советским искусством 1920-х — 1930-х годов, искусством ХХ века. Но главное, что происходит в нём, это рождение сложного и многогранного человека, собирание образа человека, думающего о том, какой мир он строит и оставляет тем, кто будет после него. Человека строящего, человека растущего.

Одной из первых больших выставок ХХ века была собранная Дягилевым выставка русского портрета. Так случилось, что эта выставка стала эпилогом большой и навсегда закрытой главы истории русского общества и русской цивилизации. Мелькнули лица и остались навеки и ушли в небытие. Начиналось новое время, время нового человека. Грустно думать, что гуманистический проект ХХ столетия вдруг станет чужой и ненужной историей, поводом для насмешек снобов и циников. А вдруг нет? А вдруг ХХ век ещё не завершён?

Искусство 1920-х и в значительной степени ещё 1930-х годов полифонично, гуманистично, конструктивно и обращено в будущее и к будущему. Оно сосредоточено на человеке, который изменяет мир и самого себя, изменяет в сторону раскрытия нереализованной, но потенциальной и нераскрытой человечности. Эта человечность встаёт перед художниками и самим временем как цель и тайна. В её фундаменте огромный исторический опыт, но его  недостаточно, потому что весь он относится к предыстории рождающегося человека. Какой масштабный и красивый проект.

И ещё. Это искусство умеет радоваться жизни, оно любит и умеет смеяться. Оно очень далеко от морализма и дидактики. Оно всё из несовершенства и осознания его. Оно смеётся над современностью, избывая, до конца исполняя её, всецело принадлежа ей и принимая её как источник или первый росток будущего мира. Отсюда пафос Дейнеки. И отсюда же улыбка Мавриной. Рот до ушей.

Татьяна Алексеевна Маврина 1900 — 1996) На море. 1934