Григорий Васильевич Костюхин (1907 — 1991) Зима в Замоскворечье. 1931

Григорий Васильевич Костюхин — участник всех трёх выставок объединения художников «Путь живописи» 1927-1930 годов, в том числе парижской выставки 1928 года, ученик Л.Ф.Жегина, С.В.Герасимова, Н.М.Чернышева и выпускник Государственной школы печатного дела ИЗО Наркомпроса при Первой Образцовой типографии.

Был очень дружен с В.А.Коротеевым. Жил в Замоскворечье и в 1920-х — 1930-х годах написал цикл прекрасных пейзажей Бабьего городка и других мест этого района Москвы.

Работы Г.В.Костюхина очень интимные, тёплые, город, каким он его видит и пишет, часто бывает окутан лёгким туманом, дымкой и как будто дышит то бледной весенней зеленью, то насыщенными влагой красными землями и листьями октября, то белым снегом. Такой же снег идёт в Москве сейчас.

Татьяна Алексеевна Маврина (1900 — 1996) Храм Климента Папы Римского в Замоскворечье. Около 1943

С 1920-х годов Т.А.Маврина пишет и рисует московские улицы, дома, дворы, однако московский цикл, с документальной точностью запечатлевший и сохранивший образы и святыни старой Москвы, появился в военные годы. Большая часть этих небольших акварелей относится к 1942 -1944 годам.

Наверное, в такое время особенно остро ощущается живая значимость истории страны и народа, осознаётся непрерывность  исторических связей и переживается ценность памятников национальной культуры и искусства, которое в каждую новую эпоху вырастает из памяти и живой души народа.

Леонид Павлович Зусман (1906 — 1984) Зимний день. 1963

В 1960-х — 1970-х годах Л.П.Зусман создаёт прекрасный цикл работ, посвящённых Замоскворечью. Основная тема картин — встреча старого и нового, грустная, трогательная, но не пугающая атмосфера перемен в жизни укутанного историей и очищенного снегопадом города. В нём сохраняется живое чувство исторической проницаемости, связности, преемственности, общности… сохраняется живая память, в которой самоуважение и отчаянная, почти детская вера в будущее.

И город меняющийся, растущий,  живой, живущий памятью и забывчивостью,  воспоминаниями и планами на будущее, он то радует, то огорчает… и всё-таки слышится голос времени, гул, тихий и ровный, и всё в нём, всё, что случилось…

Антон Николаевич Чирков (1902 — 1946) Вакх. 1942

Эта картина была написана зимой 1942 года. Откуда появился и что делает в замёрзшей военной Москве бог ночных празднеств, гибельного безумия и торжества живой природы, бог возрождения земли, который сошёл в царство мёртвых и вернулся сам и вернул в мир живых свою мать Семелу?..

Ночью на заснеженной улице в самом центре Москвы художник увидел компанию молодых ребят в военной форме, с девушками, шумных, как будто весёлых… Ему было ясно, что завтра они идут на фронт, через несколько часов они станут лицом к лицу с самой смертью, но сейчас они живы. Эта картина — как гимн Вальсингама, танец жизни на границе, за которой смерть. Отсюда аллегорическая форма, обращение к мифу ради соединения исторического и трансцендентного, семантика красного и откровенное, наотмашь противопоставление светлого и тёмного…

Картина очень необычная, странная, тревожная, возможно, единственная в своём роде в истории советского искусства.

Антонина Фёдоровна Софронова (1892 — 1966) Гоголевский бульвар ночью. Около 1930

Много лет художница занимала комнату совсем рядом с Гоголевским бульваром — в Афанасьевском переулке. Дом, где она жила, был объявлен памятником архитектуры и стоит до сих пор.

Этот наполненный гуляющими людьми и расцвеченный вечерними огнями бульвар стоит совершенно особняком в ряду московских пейзажей Софроновой начала 1930-х, её пустынных набережных, дождливых парковых аллей и тихих арбатских переулков.

Созерцательность и, возможно, некоторая меланхоличность, которую можно почувствовать в картинах Софроновой этого периода, контрастирует с необычайной строгостью и требовательностью художницы к себе, к своей живописи и к той культуре, которой она безусловно принадлежит. Она решительна и категорична в неприятии того, что называет «эстетизмом», то есть,  всякой манерности, всякого стилизаторства… это неоднократно и очень отчётливо высказано в её дневниках!

Москва разбивается о стекло небоскрёбов, как Титаник, в темноте налетевший на айсберг. Город, который отличался узнаваемым состоянием пространства,  проваливаливается в безликость, рассыпается на куски, раскалывается в башнях ледяного стекла. Пропадает структура, исчезает мысль, стирается логика пешехода. Для него создаются зоны, дорожки, специально отведённые места. Человечьи площадки.

Борис Фёдорович Суханов (1900 — 1987) Набережная Москвы-реки. Конец 1920-х — 1930-е

На этой небольшой гуаши Бориса Суханова Москва-река у Кремлёвской набережной напоминает Сену. И сама Москва какая-то другая, лёгкая, отчасти готическая, но светлая… город мира.

Вечером в небе была такая красивая, лёгкая радуга и розовые облака.

Сегодня в Москве целый день ливни, солнце, тучи и радуги. Прекрасное лето! Радуга — к счастью. Будьте счастливы, дорогие друзья!

Сегодня целый день идут дожди. Гром, ливень и чистый, вымытый воздух. Лето.

Мария Владимировна Мыслина (1901 — 1976) Дождь в Москве. 1960-е

Леонид Павлович Зусман (1905 — 1984) Театр Красной армии. 1940

Если поставить рядом несколько работ Зусмана, выполненных в разные годы и в разных техниках, может сложиться впечатление,  что он сильно меняется, что может быть непохожим на самого себя. Может быть, это впечатление справедливо. Хотя мне кажется, что Зусман — цельный и хорошо узнаваемый художник, постоянно возвращающийся к одним и тем же темам, мотивам, сюжетам. Да, меняется художественный язык, но ведь это так нормально, что художник меняется со временем, скорее, странно, если этого не происходит. (Другой вопрос, каково содержание этих перемен, но сейчас не об этом).

Например, это сопоставление в картине старого и нового города, уходящей и строящейся Москвы в 1930-х, 1960-х, 1970-х… С годами меняется манера письма, степень реалистичности или условности изображения, но остаётся ощущение живого города, согретого миллионами человеческих жизней, города людей, а не фасадов. Он с грустью и теплом провожает и встречает его, и всё это воспоминания…

Май заканчивается и темнеет поздно. В сумерках и свете фонарей яблоня, усыпанная цветами, так красива, что кажется, она таит в себе что-то живое, как врубелевская сирень, что сама она — живое существо, как будто у неё есть душа.

Таким был день 14 апреля. Из-за того, что сегодня везде опять ремонтируют дороги и тротуары, Красная полащадь перекрыта, и решительно не хочется уходить в тень с весеннего солнца, только едва начавшего согревать город, я шёл маршрутом, каким обычно ходят одни туристы. И их можно понять.

Леонид Зусман. Театр Советской армии, 1940-е

Лет двадцать пять и даже пятнадцать назад Москва была размазнёй, застенчивой, грязненькой и обшарпанной, спившейся и заспанной; она смотрела снизу вверх на гранитные башни; в том, как она проходила под ними было чувство стыда и одновременно бесстыдства; ещё были трибуны, откуда её приветствовали отцы города, народа и державы, они махали ей покровительственно вялыми ладонями, а она, в предвкушении выпивки, подмахивала, то есть, отмахивала им в ответ огромными выкрашенными в невероятные химические цвета цветами из папиросной бумаги. И все соглашались, что быть в этой системе алкоголиком намного честнее, чем управлять спивающимся городом. Просто, чтобы быть подчинённым придурком не нужно делать тех нелепых телодвижений и заиканий, которые требуются от того, кто взялся управлять придурками и алкоголиками. Но речь о другом.

Москва.

Мне нравится смотреть за тем, как художники пишут этот город. Весной молодые девочки с этюдниками приходят к Новодевечьему монастырю и пишут его грязно-белые стены, отражающиеся в мутной воде пруда. Но место это так красиво само по себе, что нужно в качестве натуры учащимся рисовать студентам и авторам сувенирных акварелей для иностранных туристов. У меня есть знакомый святой отец, который писал такие акварели с куполами в бытность советским длинноволосым тунеядцем в семидесятых. Художники видят другой город.

Современная Москва так изукрашена, что не нуждается в живописи.  Или нет? Она сама как театральная декорация. Она же не создаётся, чтобы здесь жили люди. И как и зачем переводить этот грим в живопись? Окультуривать его, придавать ему статус культурного факта, вне зависимости от того, какими смыслами он продиктован?

Среди художников прошедшего столетия были те, кто изображал на полотнах башни и трибуны, и те, кто стремился очеловечить фасады улицы Горького, поручая их языку несмелого и одновременно нагловатого, расхлябанного московского импрессионизма.

Но самое замечательное явление – это почти несуществующая и разве что чудом уцелевшая двухэтажная Москва маленьких дворов с остатками зелёных садиков. Её писали В.А.Коротеев и Г.В.Костюхин, потому что это – их город, о нём они говорят; в таком городе жили художники и голодранцы, и совершенно в другом чиновники и декораторы чиновничьих интерьеров.

Большой этюд Леонида Павловича Зусмана, на котором изображено здание Театра Советской армии (современный Театр Российской армии на Суворовской площади), был написан, по всей видимости, в 1940-х годах. Несмотря на то, что работа относится к тому, по счастью, короткому  периоду в творчестве художника, когда он пробовал овладеть методом социалистического реализма (опять же, по счастью, безуспешно), картина наполнена прекрасным розово-песочным светом, придающим архитектурным деталям мягкую, струящуюся объёмность, немного фантасмагорическую на фоне выцветшего и плоского, не московского, а скорее, южного неба. Но главное – этот шедевр сталинского ампира видится сквозь заросший сад и через крышу маленького деревянного дома; так сама эта картина становится манифестом демократического искусства, так художник середины ХХ века видит  и оценивает культурную среду центрального города России – сквозь призму маленького, частного, незаметного, но подлинного опыта живого человека; в городе доминирует его, человечная среда и не имперской и героической, а внутренней, бедной, исковерканной и милой видится ему Москва.

Леонид Павлович Зусман "Весна на Большой Полянке", 1966

Среди линогравюр Л.П.Зусмана есть работа «Весна на Большой Полянке», являющаяся зеркальным отображением одноименной картины, написанной в 1966 году. Дворик, крыльцо, ограда, ворота и большой дом на другой стороне улицы.

Пейзаж прокомментировал историк Москвы Олег Василик: художник смотрит на Большую Полянку со стороны сада Островского; сад назывался так потому, что принадлежал дому, где в 1834 – 1840 годах жил А.Н.Островский по адресу ул. Житная, дом 8.

Рядом, в доме 56 по Большой Полянке, проживал и Л.П.Зусман. Этот же адрес указан в каталоге 4-й выставки картин, рисунков и скульптуры ОСТ, экспонентом которой он являлся.

В коротком обращении к зрителю в пригласительном билете на выставку 1966 года, Зусман пишет:  «Почти сорок лет прожил я в маленьком домике в Замоскворечье. В кривых переулках и тупиках между Якиманкой и Пятницкой до сих пор сохранились изрядно обветшалые особнячки так называемого «замоскворецкого ампира». На территории, непосредственно примыкавшей к саду А.Н.Островского, стоял домик,где я прожил долгие годы. Из его низко посаженных окон был виден этот уголок старой Москвы – точно такой, какиим его видели люди в XIX веке.»

Многое связано в этом месте с именем А.Н.Островского; его имя носит школа №1262 по ул.Житной, дом 6.

Дом с башенками, стоящий по Большой Полянке, существует и сегодня, в нём находится отделение Альфа-Банка. Правда, он утратил, кажется, некоторые элементы декора, но фасад уцелел, он узнаваем сегодня, как и на картине 1966 года.

Олег Василик обратил наше внимание на характерные декоративные элементы крыльца, находящегося в левой части картины. Сам дом, которому оно принадлежало, цел, а крыльцо известно москвоведам и запечатлено на фотографиях. Оно было разрушено в 2004 году, чтобы построить на этом месте вход в заведение – русский пивной ресторан.

P.S. Валерий Алфеевский вспоминает о том, как с Татьяной Лебедевой ходил в гости к Зусману:

«Он жил тогда на Полянке в старом двухэтажном доме, на первом этаже. Окна в глубоких амбразурах, как в крепости. Совсем неожиданно квартира буржуазная, кухня облицована голландским кафелем, красная мебель и полуслепой ульмский дог, ложивающий второй десяток. В книжном шкафу мирискусники с дарственными его отцу надписями. Было уютно и весело, пили ещё по-детски чай с пирожными.

Показывал нам свои ленинградские работы. Особенно понравился мне красивый заснеженный пейзаж, вид из окна Академии на мост лейтенанта Шмидта.» Ещё он рассказывает, что Зусман читал наизусть Франсуа Вийона.

Леонид Павлович Зусман "Городской пейзаж с мостом", 1926

В номере II журнала «ACADEMIA» опубликована статья о Василии Андреевиче Коротееве. Настоящая статья представляет собой сильно сокращённый вариант текста, написанного мной два года назад для всё ещё не изданного альбома, посвящённого творчеству художника. Тем не менее, это первая монографическая публикация работ художника, первая попытка говорить о значении его художественного наследия для нашей культуры.

Сегодня четыре больших рисунка В.А.Коротеева появились на выставке в галерее «Ковчег». Выставка называется «Мы жили в Москве». Кроме работ В.А.Коротеева, я рад видеть в экспозиции картины Эммануила Визина, Леонида Зусмана, Антона Чиркова. Не знаю, в какой степени кураторам галереи удалось решить задачу, которую они ставили перед собой – показать Москву как культурную среду искусства 1960-х – 1980-х годов; очевидно, что искушение вернуться в любимый город маленьких двухэтажных домов Масловки и Замоскворечья оказалось слишком сильно, поэтому появились работы Антона Чиркова и Евгения Окса; первоначально Сергей Сафонов и Игорь Чувилин планировали представить более строгую и прохладную историю: несколько парадоксальным образом она сегодня становится для тех, кто жил в Москве последней трети ХХ столетия, временем подлинной, а не фиктивной культуры, так же как Москва холодных бетонных новостроек стала городом живой реальной культуры.

В этой связи вспоминается недавно услышанное интервью с главным архитектором Москвы, который на чём свет стоит ругал архитектуру хрущёвской и брежневской эпох; ему не нравятся эти бетонные коробки – они и не могут нравиться, они и не должны были нравиться, они появлялись, чтобы исчезнуть. Но ради выгоды временщиков не уничтожали исторические кварталы,  торговые центры не вызывали транспортного паралича целых улиц, как на Дорогомиловской, на тротуарах не стояли автомобили, а когда из-за амбиций архитекторов появился Калининский проспект, то Москва и не называла его иначе, как вставной челюстью.

Москва, какой она выросла в последние десять лет, стала глупой и хамской. Редкий случай в истории – город появляется от жадности и глупости строящих его. Архитекторы обслуживают жлобов. Строят не для того, чтобы было удобно или красиво, строят, чтобы было дорого. Им ведь не хочется здесь жить. Им хочется это продать. Город на продажу, себя на продажу, очень по-русски. Москва должна бы вспоминать себя в специально отведённых местах для памяти – на кладбищах, может – в музеях, которые тоже, как известно, сорт кладбищенских утех. Но современный город сам стал своим кладбищем, а музеи сами ломают и готовы дальше ломать живой город, чтобы поставить на его месте себя и свои гадкие памятники. Иногда возникает ощущение, что люди готовятся жить не в домах и вообще не в городе, а на дорогах. У города нет тротуаров, они почти исчезли, а за ними исчезают улицы, преображаясь в нечто, что зовётся проезжей частью; хотя тоже не проезжей – там ведь тоже стоят машины.

Вообще, везде стоят машины. Самая большая мечта – увидеть город, не заставленный автомобилями.

Старые дома исчезают – сначала пропадают за натянутой на строительные леса раскрашенной  маскировочной сеткой, будто покрываются заразой и бинтами, а потом появляются как идиоты, у которых отшибло память в следствии операции на голове.