Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Музыкальная сюита N°1. 1922

В самом деле, эти акварели Барто писал ровно сто лет тому назад, в мае 1922 года. Вот он пишет в дневнике:

«В глазах пробегают линии, цвета, и создаётся целая композиция — я за последнее время очень ясно чувствую цвета, оттенки и формы музыки, и у меня создаётся целая цветная гамма, и вся она влита в воздушные сферы: в облака, в причудливые облака — в фантастические формы…»

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Музыкальная сюита N°2. 1922

Май 1922 года. 100 лет тому назад.

В ранних работах Барто сильно чувствуется влияние Чурлёниса и Кандинского. От Чурлёниса — морфология формы, метод формообразования, от Кандинского — свободная музыкальная тема, идея воплощения музыки в художественной форме. На сегодняшний день известно пять акварелей из цикла музыкальных сюит. Две из них находятся в Пушкинском музее, три — в частном собрании. Сохранилась запись художника о том, как он делал эти вещи. Он слушал, как его товарищ играет на фортепиано, и в это же время рисовал.

«Сейчас Георгий играл «Элегию» Грига, и я попросил его медленнее играть и стал зарисовывать музыку с натуры… Наброски я делал так: взял кусок бумаги и старался водить по ней карандашом так, как хотелось, в ритм музыке». Это дневник Барто от 20 мая 1922 года.

Интересно, что тем же самым путём, под влиянием тех же мастеров шёл в эти годы Борис Алексеевич Смирнов-Русецкий, один из создателей общества «Амаравелла».

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Весна. Из цикла «Произрастания». 1973

Совсем поздняя монотипия Барто. Болезненная, прозрачная, грустная. Почти призрачные формы только касаются реальности и стремятся к спутанной случайности, как будто выступают из тумана и исчезают в нём. Они живые, но только едва касаются жизни, а листья на них похожи на шкурки холодных рептилий, ящериц или лягушек. Единый поток жизни, возникающий из непроглядной белизны и снова растворяющийся в ней.

Дома у Барто всегда жили ящерицы, жабы или тритоны. И в самом деле в его поздних монотипиях появляется этот странный эффект — поверхность листа напоминает кожицу ящерицы или лягушки, какого-то живого существа.

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Зима в горах. 1960

Вот, о чём я говорил: две краски, буквально несколько быстрых движений — и какое живое, дышащее, будто пахнущее снегом, наполненное тяжёлым, влажным небом, простанство. Фантастическая монотипия. Это, конечно, не аттракцион. Это искусство.

Сегодня к вечеру стало так холодно, что подумалось о снеге. А ведь наступает последняя апрельская ночь.

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Вечерние горы. 1966

О Барто рассказывали, будто он из чистого хулиганства на старенькой дощечке написал морской пейзаж в голландском духе, отнёс его в Пушкинский музей и получил подтверждение, что это работа неизвестного голландского художника ХVIII века. Автор был совершенно доволен. Как говорят герои Джоан Роулинг, «шалость удалась». Эту маленькую тёмную картинку с парусником я видел и даже держал в руках. Она действительно производит странное впечатление, как будто пришла из другого времени.

Барто — удивительный мастер. То, как он собирает формы, снимая с листа слои краски и открывая светящуюся поверхность бумаги, похоже на волшебство. Так же он делал монотипии. Писал на стекле букет цветов, смотрел, брал скребок и несколькими уверенными движениями превращал цветы в женское лицо. Пауза. Ещё несколько движений, немного краски — и лицо превращается в пейзаж. Как будто мастер может всё! И одновременно что-то очень важное исчезает… Искусство — не волшебство, а что?

Апрель встретил нас снегом, какого не было ни в феврале, ни в марте, декабрьским, новогодним снегом. Только света больше, только день длиннее. Новый мир, новое время.

«Научи меня, Господи, пути Твоему и поставь меня на стезю правды». Пс 26

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Снег в университетском парке. 1963

Ростислав Николаевич Барто (1902 — 1974) Женский образ. 1971

Ростислав Барто — ещё один выпускник мастерской Александра Васильевича Шевченко. Художник исключительного таланта, настоящий виртуоз и одновременно, как представляется, художник  очень трагический. Дело вовсе не в обстоятельствах его жизни. Вопрос стоит о творчестве. Барто мог и умел, кажется, всё. Ещё во Вхутемасе он на спор со студентами, утверждавшими, будто ученики Шевченко не владеют навыками реалистического изображения человека, написал мужской портрет в духе Милле, чем поразил свидетелей спора. Некоторые коллеги считают Барто самым выдающимся мастером монотипии советского времени. Он умел всё и во всех работах его уже с 1930-х годов дышит эта прохладная лёгкость, и есть невероятное мастерство, а что-то, составляющее саму душу и смысл искусства, тает. От этого очень грустно. Может быть, именно поэтому я так люблю Барто, что он постоянно напоминает: искусство — это преодоление, человек — это преодоление, это действие в области невозможного.